Глава 1

Если бы кто-то сказал мне тридцать лет назад, что я встречу свою старость вот так, опираясь на сучковатую палку посреди бескрайней, пропахшей хвоей и сырым мхом тайги, я бы, наверное, рассмеялся этому человеку в лицо. Не так давно у меня была совсем другая жизнь.

Квартира с вечно гудящим холодильником, городская суета, кот Васька, взрослый сын Игорек, который рано вырос, стал программистом и покинул отчий дом. И была жена Нинка, с которой мы, прожив двадцать лет, однажды вечером просто посмотрели друг на друга, сидя за кухонным столом и поняли, что нам больше не о чем говорить.

Я собрал только вещи, оставив ей все совместно нажитое, закрыл за собой дверь, и уехал в глухомань. Устроился егерем, думая, что это лишь временное убежище, чтобы привести мысли в порядок.

Но лес, как это часто бывает с надломленными людьми, вцепился в меня корнями, обнял кронами деревьев, убаюкав тишиной так, что тридцать лет пролетели как одно мгновенье.

Как так вышло, что меня взяли в егеря без образования? Все просто: в такие дебри, куда я заехал, нормальные люди просто так не приезжают. И всяк, кто сюда захаживал, без работы не оставался.

На пенсию меня так никто и не спровадил. Да я и сам не рвался, потому что на те копейки, что щедро отмеряло государство, в городе можно было разве что медленно с голоду помереть. А здесь я был при деле, да и начальство в районе рассуждало просто: «Рязанцева Егора Палыча на пенсию? Ну как ты его уволишь, он же тридцать лет там, каждый куст знает, каждую тропку… пусть бродит, пока ноги носят».

Разве что в прошлом месяце прислали мне из города молодого парнишку, Пашку, выпускника лесного техникума, чтобы я его уму-разуму учил, передавал, так сказать, опыт поколений, хотя весь мой опыт сводился к тому, чтобы не лезть на рожон, уважать зверя и уметь слушать лес, да браконьерам, коих тут на удивление бывало много, по шапке давать.

Бывает как дашь из ружья солью в зад, так и вся спесь и желание капканы раскидывать резко пропадает. Но встречались и особо борзые, что с собой огнестрел носили и сдачи дать не боялись. Не зря говорят, что чем глубже в лес, тем больше дров и злее волки. Таким вот образом и пулевое заработать умудрился на сорок пятом году жизни. Хорошо, что лес тогда хорошо уже выучил, умудрился паршивцев, что за мной кинулись, в болото завести, а там все просто — кидайте пушки и тогда выведу, а нет, так никто вас тут и не найдет.

Эх, молодость…

Так вот и сегодня утром я оставил Пашку на кордоне колоть дрова и следить за печью, а сам взялся за клюку, потому что без нее уже долго тяжело ходить было, и пошел на дальний обход, решив проверить старые просеки, куда мы обычно не совались из-за буреломов.

Небо нависало над макушками сосен тяжелой серой периной, а воздух обжигал ноздри и легкие слабым морозцем.

Я шел, погруженный в свои мысли, постукивая палкой по усыпанной рыжими иглами земле.

КЛАЦ.

Увидеть-то я успел, осознать мозгом тоже, а вот тело… тело уже не то. Восьмой десяток разменял недавно.

За тридцать лет работы я ни разу не попадал ни в браконьерские капканы, ни в волчьи ямы, ни забредал в болото так, что не выйдешь. Разок вот пулю схлопотал, и на том все. Но, как говорится, и на старуху бывает проруха.

Момент растянулся в бесконечность, словно в замедленной съемке. Я смотрел на свою ногу и старые рабочие штаны, которые мгновенно приобрели алый оттенок. На стальные зубья, что впились в правую голень с такой силой, что, кажется, пробили кость, раздробив ее на мелкие осколки. Видел цепь и вбитые в землю и в дерево крепежи, которые я не смог бы выдрать даже будь лет на двадцать-тридцать моложе.

Адреналин — страшная вещь. Он вырабатывается быстро, заставляя сфокусироваться и анализировать происходящее ровно до того момента, пока до мозгового центра не дойдет болевой сигнал.

Я свалился как подкошенный, хватая ртом воздух. Крик вырвался из горла и прокатился по округе, только никто его не услышит в этой глухомани. Пока Пашка сообразит, что что-то меня долго нет и заподозрит неладное, будет уже поздно.

Когда я нашел в себе силы приподняться и взглянуть на ногу, меня едва не вывернуло наизнанку. Перед глазами предстало страшное месиво из белесых обломков кости и разорванных мышц, зажатых в смертельных тисках капкана. Пульсирующая кровь толчками выплескивалась на пожелтевшую траву.

Я зарычал скорее от отчаяния, чем от боли, и вцепился трясущимися пальцами в ледяные дуги капкана, пытаясь разжать их, но от одного только прикосновения ногу мгновенно пронзала такая адская боль, что в глаза мгновенно темнело.

Но даже если бы не было так больно, пружины капкана были рассчитаны на то, чтобы удержать полутонного зверя, а для рук семидесятилетнего старика с артритом… ну, пиши пропало.