— Вот, все в порядке, мы не хотим причинить тебе зла, — сказал я вслух для следователя и солдат, одновременно делая шаг навстречу хищнику и разводя руки в стороны, показывая, что мои ладони пусты.

— Ты чево удумал… — озадаченно и с легким подозрением спросил медведь, чуть подавшись назад и упершись задом в кусты можжевельника.

— Можно я к тебе подойду? — спросил я ровным голосом, продолжая делать вид для зрителей за спиной, что я великий заклинатель диких животных, использующий какие-то тайные егерские техники укрощения.

— Дозорный, что вы делаете?! — истерично зашипела Ольга Владимировна.

Судя по звуку хрустящего снега, она стояла уже метрах в десяти от меня, отступая к гравибордам.

— Ступай, коли не шутишь, токмо без баловства мне тут, — фыркнул медведь, поднявшись на задние лапы. — Голову я твою откусывать не стану, хотя жрать охота до одури… Обожди-ка, — он словно прищурился, глядя мне в лицо. — Так ты ж егерь тутошний? Памятна мне твоя физиономия! Послушай, мил человек, у тебя из снеди ничего не сыщется? А то брюхо подвело, мочи нет.

Я продолжал утвердительно кивать головой, медленно, без резких движений сокращая дистанцию.

Когда солдаты и следовательница оказались достаточно далеко у меня за спиной и точно не могли расслышать мой шепот за шумом ветра, я подошел к косматому вплотную. От него несло псиной и прелой землей. Я положил руку в перчатке прямо на его бок.

Медведь посмотрел на меня сверху вниз здоровым глазом, продолжая недоумевать от происходящего.

— Не возьму в толк я… — проворчал он. — Чего ты там шепчешь-то, блаженный? Чего надобно?

Я посмотрел ему прямо в глаза и одними губами, едва выдыхая слова, произнес:

— Все так, я тебя понимаю.

— Эвона как вышло… — протянул косолапый, и его уши снова забавно дернулись. — Что ж за чудо чудное приключилось, что ты по-нашенски лопотать-то наловчился?

— Подыграй мне, — почти не разжимая челюстей, сказал я, делая вид, что просто поглаживаю его по холке. — Встань на четыре лапы, не нависай. А когда эти трое свалят восвояси, я тебя накормлю и все подробно расскажу. Идет?

Медведь шумно шмыгнул носом, обдав мое лицо облаком пара, после чего грузно опустился на все четыре лапы.

— Так чаво у вас тут деется-то, а? — не унимался он, понизив громкость своего рычания. — Я-то по следу басурманскому брел, вот и выбрел на сию поляну. И судя по духу смердящему да снегу взрытому, скот рогатый тут зело покуражился.

— Да, — так же шепотом ответил я, мягко похлопывая медведя по боку, словно успокаивая большую собаку. — А теперь давай-ка я этих городских сейчас спроважу подобру-поздорову, а ты ко мне к бункеру придешь. Знаешь, где я живу?

— Ведаю, хату твою издали примечал, по духу, если надобно станется, точно сыщу, не заблужуси, — отозвался шатун. — Снедь-то какова будет? Рыбицы бы свежей… али мясца шмат. Токмо б лапу до весны не сосать!

— Что-нибудь придумаем, в обиде не останешься, — пообещал я. Затем я сделал шаг назад, убрал руку с его бока и уже громко, чтобы услышали люди за моей спиной, добавил: — Иди, дружище, иди в лес. Все в порядке. Никто тебя не тронет.

— Ну, добро, не стану мешаться боле, — медведь мотнул башкой в сторону солдат. — А то ишь, вылупились охальники… словно мы тут с тобой непотребства творим на морозе, а не думу думаем. Так что давай, егерь, не серчай, что вывалился так аки снег на голову. Ха! Понял, да? Снег и на голову. Кругом-то снег… эх, ну, будь здоров.

Медведь грузно развернулся и попер обратно через кустарник.

— На закате жди меня! — донеслось из-за деревьев.

Для Ольги и солдат, думалось мне, это прозвучало как рык уходящего зверя. А я смотрел бурой туше вслед и мысленно крестился, что все обошлось без кровопролития.

Слава те хоспаде, как говорили в моем мире.

Но если говорить начистоту, то смело могу заявить, что понимать животных — уже не такое веселое занятие, каковым оно мне казалось.

Когда внезапно осознаешь, что пятисоткилограммовый медведь-шатун может разговаривать и мыслить как старообрядец, то чего мне от остальных представителей фауны ожидать?

Я глубоко выдохнул, нацепив на лицо маску равнодушия, затем развернулся и неспешно пошел обратно к группе.

Ольга Владимировна стояла возле гравиборда. Ее лицо было белее окружающего снега, а глаза смотрели со смесью ужаса и благоговейного шока. Солдаты тоже стояли статуями, забыв про устав и субординацию.

— Егор Дмитриевич… — выдала она севшим голосом. — Вы… это… это как вообще??? Вы как это сейчас сделали?!

— Знание поведения животных, — ответил я абсолютно спокойно, — и немного уверенности. Никакой магии, исключительно егерский опыт.

А что мне им еще говорить прикажете? Правду-матку вывалить? Сказать, что я только что договорился с шатуном отужинать, и что я понимаю всех лесных обитателей без словаря? Нет уж, увольте. Смотреть на стену, обитую мягкими белыми квадратиками, сидя в смирительной рубашке где-нибудь в закрытой ведомственной психбольнице я пока что не намерен. У меня на эту вторую жизнь иные планы имеются, и психушка в них никак не вписывается.