Припорошенные снегом ветви можжевельника с хрустом разошлись в стороны. Из них, тяжело переваливаясь с лапы на лапу и низко опустив массивную башку, вывалился огромный бурый медведь, который по всем законам природы должен был сейчас мирно спать, посасывая лапу в берлоге, дожидаясь весенней капели.

Прямо над его холкой в морозном воздухе вспыхнула плавающая надпись с четким желтым контуром:

[МЕДВЕДЬ-ШАТУН, 8 УРОВЕНЬ]

Я на секунду замер. Желтый… Как предупреждающий сигнал на светофоре. Значит, это нейтрал? Выходит, он к нам не агрессивен прямо в эту секунду и не рассматривает нас как первоочередную добычу, но готов ринуться в бой при любом проявлении агрессии с нашей стороны? Наверное так…

Я быстро окинул взглядом незваного гостя. Шерсть грязная, колтуны на боках, в которых застряли репьи и сухие еловые иголки. Левый глаз наискосок пересекал старый белесый шрам, на котором так и не выросла шерсть, отчего рубец бросался в глаза и придавал морде зверя поистине бандитский вид.

Для обычного бурого медведя он был слишком здоровенным. Настоящая гора мышц и когтей, килограммов под пятьсот живого веса. И тот факт, что он превосходил меня аж на три уровня, тоже не придавал никакого оптимизма. Шатун зимой — это вообще самое страшное, что может встретиться в тайге. Зверь, поднятый из спячки, голодный, злой на весь мир и не ведающий страха.

Солдаты сопровождения, стоявшие позади меня, тут же навелись на тушу.

Медведь же в ответ на этот недружелюбный жест остановился, нахмурил косматые брови, задрал тяжелую голову и принялся шумно втягивать носом воздух, анализируя запахи на поляне.

— Ти-и-ихо, тихо, парни. Никакой стрельбы, — не оборачиваясь, сказал я им ровным голосом. — Нечего мне тут зверье пугать.

Я медленно выставил левую руку в сторону солдат, призывая их опустить оружие, а взгляд перевел обратно на косматого.

— Ты ж к нам не с дурными мыслями пришел, правильно же? — обратился я к медведю спокойно.

— Доколе шастать тут будете, ироды проклятущие? — вдруг выдал косолапый. — Али лапою вам тяжелой да по хребтине вдарить надобно, чтоб неповадно было? Али потроха ваши, аки гирлянды, по ельнику развешать?!

Судя по тому, как еще сильнее напряглись бойцы за моей спиной и как судорожно сглотнула Ольга Владимировна, они слышали только угрожающее медвежье ворчание, переходящее в рык.

А вот я слышал вполне осмысленную речь, пускай и крайне своеобразною, словно передо мной не медведь стоял, а раскольник-старообрядец. И изъяснялся он подобающе.

Работает «друг зверей», мать его. Работает!

— Парни, опустите стволы, — повторил я еще настойчивее. — Не драконьте мне зверя. Уберите пальцы со спусковых крючков. Одно неверное движение, и он нас всех здесь порвет раньше, чем вы магазины опустошите.

— Дозорный, вы с ума сошли? Перед нами прямая угроза! — громко шикнула на меня Ольга Владимировна.

Я краем глаза заметил, как эта некогда железная и высокомерная женщина из Канцелярии, отбросив всю свою статусность, мелкими шажочками уже оказалась у меня за спиной, инстинктивно пытаясь закрыться моим телом от лесного кошмара.

— Это не угроза, а обычный медведь-шатун, — ответил я ей, не сводя глаз с желтого контура. — Его просто что-то разбудило посреди зимы, и теперь он крайне недоволен этим фактом.

— Недоволен? Гнев переполняет душу мою! — рявкнул медведь, грузно топнув передней лапой по снегу. — Приперся тут басурманин рогатый, скачет по лесу, аки конь окаянный, ТАК ЕЩЕ И ХОРОМЫ МОИ ЗИМНИЕ ПОРУШИЛ!!! Я когда на белый свет из-под завала того выкарабкался, думал, надвое супостата разорву, а евонный и след простыл… Обожди, — морда медведя вдруг вытянулась, уши торчком встали, и она приняла самую настоящую мимическую маску крайнего удивления. — Ишь ты… Никак ты речь мою разумеешь, человече?

Пу-пу-пу… Приехали.

И как мне теперь дать этому лесному гопнику понять, что я его действительно прекрасно понимаю, но при этом не выдать себя перед тремя имперцами, которые стоят прямо за спиной и ловят каждое слово? Если я сейчас начну вести с медведем полноценный диалог про обваленную берлогу и «рогатого басурманина», Ольга Владимировна точно решит, что я свихнулся от одиночества, и вызовет санитарный борт.

— Вот так, дружище, видишь, мы опустили стволы. ВЕРНО, ПАРНИ? — я повернул голову к солдатам, сказав последние слова с нажимом.

Бойцы неуверенно переглянулись. Одному из них явно было не по себе, но авторитет спокойного егеря, который не паниковал перед лицом верной смерти, сработал. Они медленно опустили винтовки стволами в снег, сделав несколько осторожных шагов назад, подальше от края поляны.

Я снова повернулся к медведю и принялся активно, но плавно кивать головой, всем своим видом транслируя: «Да, я тебя понимаю, но не хочу, чтоб об этом знали другие, умоляю, твоя медвежья башка, сообрази это по жесту».