– Мама! – возмутилась означенная дочь. Вообще, приём неоднозначный — такой переход, смена стиля и уровень «торговля на базаре с битьём себя пяткой в грудь», но, что ни говори, из равновесия он бы выбил многих. А значит, был довольно эффективен. Тем более сейчас разговор вёлся тет-а-тет и без протокола, так что позволить себе было можно многим больше, чем при «полном церемониале».

– Что же... – я демонстративно окинул взглядом Фелицию. – Да, ради такой прекрасной дочери, что может бросить к своим ногам почти любого мужчину… Двадцать.

– Мистер фон Дум! – это было в высшей мере возмущённо. Да и Лидия слегка… как бы это сказать, это было что-то между возмущением и восхищением моей наглостью, но в то же время и одобрением такой находчивости.

– Двадцать один. Уж позвольте слабой женщине оставить за собой последнее слово, – мило улыбнулась эта акула.

– Хорошо, – вздыхаю, – хотя меня не покидает ощущение, что ещё немного — и меня бы съели, Лидия.

– Думаю, – вот теперь она точно улыбнулась, пусть и на секунду, – это была бы большая потеря для мира в целом и для Фонда Харди в частности. Но я могу предложить обед, – м-м-м, это было заигрывание? Ох, что-то я сомневаюсь.

– Как можно отказываться от столь приятного приглашения? Тем более что дальше уже идут формальности, согласовать которые смогут и наши юристы.

– Верно, – кивнула Харди-старшая. – Фелиция, дорогая, распорядись, пожалуйста, накрыть в малом зале.

– Хорошо, мама, – вздохнула девушка и удалилась, всем видом источая, как она не одобряет этих двух то ли злостных приколистов, то ли просто акул бизнеса, что встретились на узкой тропе и договорились сожрать кого-то третьего.

Возможно, дальше стоило поддержать разговор, например, восхититься тем, какая прекрасная дочка у Лидии получилась, и покивать, мол, «повезёт же кому-то», но это была слишком скользкая тема, нажить на которой себе проблем много проще, чем произвести хорошее впечатление на потенциальную тёщу. Так что лучше просто присядем в гостевое кресло, что так любезно предложила старшая Харди, и поговорим о чём-нибудь нейтральном, например, пообмываем косточки бывшим деловым партнёрам и обсудим то, как красиво их подставу обернули против них же. Да, Виктор хорош! Помните это! И дочке расскажите, ага.

Глава 5

Я последний раз провёл влажными руками по лицу и закрыл кран с водой, ну а потом промокнул лицо и руки полотенцем, после чего уставился на себя в зеркало…

– Н-да… Как там было?

«Весна смывала грим со снежной королевы,

Нисколько не щадя ни пудры, ни белил.

И пряталась зима под бархаты и шёлки,

Но лезла из-под них такая неприглядь –

Не дивная краса, а старая кошёлка,

Она уже ничем не в силах управлять». *(С. Леонтьев, «Смывая Грим»)*

Как-то особо не заморачивался никогда со стихами, кроме незабвенных «Туча небо матом кроет», кхм, в смысле, мглою, да, мглою. И прочих на ту же тему школьной программы. Но тут на ум сами собой пришли слова как-то увиденного ещё в прошлой жизни стихотворения. И были они к месту. Потому как смотреть в отражении на эту «бледную погань» без содрогания было нельзя. Да и в целом… Я не мог сказать, что чувствую себя плохо, но это было скорее результатом привычки. Никакой боли или дискомфорта не было, головокружений тоже давно не появлялось, но пальцы всё ещё были закованы в скорлупу, возвращая полную чувствительность либо в момент вытягивания электричества из розетки, либо когда я сам конденсировал внутренний заряд на кончиках пальцев, почти образуя холодную плазму. По большому счёту, та же ситуация касалась и всего остального тела, просто там это было не так заметно для сознания. Но хуже всего дела, конечно, обстояли с внешностью — и так бывшая чем-то вроде «живого полимера» кожа лица, что не могла передавать оттенки «телесного цвета», без «притока крови» совсем побледнела, волосы продолжали выпадать, как у какого-то больного лейкемией или чем похуже, на их месте начинали расти «проволочные», из такого же металлоорганического сплава, что и остальное моё тело, да и глаза в последнее время, помимо остроты зрения, стали отливать какой-то не совсем естественной сталью.