— Это же элементарно, — сказала она, и в голосе даже зазвенела злость. На себя, не на меня. — Это лежало на поверхности. Любой первокурсник бы увидел. Если бы ко мне пришёл клиент с такой историей, я бы за одну сессию разложила. «Вы общаетесь с ребёнком из позиции эксперта, спуститесь в позицию родителя». Стандартная рекомендация. Я её сотню раз давала другим.

— А себе не дали.

— Себе не дала. — Она прижала ладонь ко лбу. — Я была так занята тем, что строила сложную теорию, что не увидела простого ответа. Я искала глубинную травму там, где надо было просто позвонить и спросить, не замёрзла ли она.

— Ну так бывает, — сказал я мягко. — Чем умнее человек, тем сложнее он решает казалось бы простые проблемы. Простое кажется недостойным проблемы. Раз я всю жизнь учусь, раз у меня кандидатская, значит, и беда должна быть кандидатская, с паттернами и динамикой. А беда-то на поверхности. Торт и «привет, доча».

Она засмеялась. На этот раз по-настоящему, и серый ил внутри уже подсветился тёплым.

— Вы понимаете, что вы только что за двадцать минут сделали то, чего я полгода не могла?

— Так это потому, что я снаружи. — Я махнул рукой. — Изнутри всегда сложнее. Вы про чужие машины тоже всё видите, а под своим капотом нет. Я вот тоже хорош советы раздавать. А свою жизнь развалил так, что до сих пор по кускам собираю.

Это я ляпнул честнее, чем собирался. Но ей, кажется, от этой честности стало легче. Когда тот, кто тебя вытащил, сам не идеален — дышится свободнее.

***

До Чехова оставалось километров пятнадцать. Она какое-то время молчала, смотрела в окно, и я видел, как у неё в голове идёт работа. Хорошая работа, не та прежняя, по кругу. Эта была вперёд.

— Я ей сейчас позвоню, — сказала она вдруг. — Прямо при вас. А то знаю себя — пока доеду, опять начну выстраивать стратегию беседы.

— Звоните. — Я кивнул. — Только умоляю — без открытых вопросов.

— Я постараюсь. — Она усмехнулась, достала телефон. Пальцы у неё чуть дрожали. — Боже, я волнуюсь, как студентка на сессии.

— Это хорошо. Значит, живая.

Она набрала. Я слышал гудки в тишине салона — джаз я немнго приглушил. Один, второй, третий.

— Аня? — Голос у неё дрогнул и тут же выправился. — Привет, котёнок. Нет-нет, ничего не случилось, всё нормально… Я просто… — она запнулась, посмотрела на меня в зеркало, и я ей еле заметно кивнул. — Я просто еду к тебе. Тортик заказала. Тот самым, шоколадный, который ты в детстве любила. Я уже почти в Чехове. Ты дома?

Пауза. Я не слышал, что говорила дочь. Но я видел ауру матери — и этого было достаточно. Остатки сине-серый ила вдруг прострелило золотом. Резко и ярко, как вспышка сварки в тёмном гараже.

— Правда? — выдохнула она. — Нет, я не предупредила, потому что… знаешь, я соскучилась просто. Очень соскучилась. И у меня давление с утра скачет, и я подумала — а поеду-ка к дочери, чем дома сидеть.

Она слушала. И но её лице — не в ауре, а просто на лице отобразилось что-то такое, чего никакими техниками не вызовешь.

— Ставь чайник, — сказала она. — Скоро буду. Целую.

Положила трубку. И сидела, прижав телефон к груди, глядя в одну точку.

— Она плакала, — сказала она тихо. — Аня плакала. Сказала: «Мам…» и больше ничего не смогла.

***

Я подвёз её к серой панельной девятиэтажке. Обычный двор — качели, ряд машин, бабка с собачкой у подъезда. Возле второго подъезда стояла девушка в распахнутой куртке, без шапки, переминалась с ноги на ногу на холоде. Высокая, темноволосая. Очень похожая на мать, только без брони.

Психолог увидела её через стекло — и аура у неё полыхнула так, что я зажмурился. Чистый, ничем не разбавленный золотой свет. Карамель залила мне весь язык, сладкая до приторности, и я этой приторности обрадовался.

— Сколько с меня? — Она засуетилась с сумкой.

— Приложение посчитало. — Я махнул рукой. — Тысяча девятьсот. – Я присмотрелся, – а, расчет наличными.

Она протянула две тысячи.

— Сдачи не надо. И… — Она замялась, держась за ручку двери. — Спасибо вам. Я серьёзно. Я не знаю, как вы это сделали. Я двадцать лет в профессии, и меня только что вправил таксист на трассе под Чеховым.

— Не таксист вас вправил. — Я обернулся к ней. — Вы сами всё знали. Я просто рядом постоял, пока вы вспоминали. Иногда человеку нужен не совет, а кто-то, кто скажет вслух очевидное. Чтоб не так стыдно было самой это произнести.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Серая броня к ней так и не вернулась — и, может, минут на двадцать она про неё вообще забыла.

— А вы точно таксист? — спросила она с прищуром.

Я улыбнулся. Этот вопрос мне в последнее время задавали подозрительно часто.

— А кто ж ещё. Баранка, кушетки нет.

Она засмеялась, открыла дверь и пошла к дочери. Я видел в зеркало, как они обнялись — крепко, по-настоящему, без всяких позиций и техник. Просто мама и дочь во дворе панельной девятиэтажки. И пошли через дорогу в кулинарию.