Она молча смотрела в окно. Я потянулся к ней интерфейсом на втором светофоре. И вот тут я слегка завис.

Аура у неё была плотная, ровная, можно даже сказать, что грамотно собранная, будто человек годами учился держать себя в одном тоне. Серо-стальной верхний слой, спокойный и гладкий. Профессиональная такая поверхность, отполированная до зеркала. А вот под ней, у самого основания, медленно шевелилось что-то совсем другое. Тусклый сине-серый ил. Застоявшийся и очень давний. А еще была тонкая, едва заметная нить — не тревоги даже, а усталости такой глубины, что она уже перестала быть эмоцией и стала фоном.

На язык мне капнуло холодным металлом и чем-то лекарственным. Вроде валерьянки, которую пьют не от случая, а курсом.

Я знал этот рисунок. Человек, который очень хорошо умеет себя держать, и очень давно никто не спрашивал, а каково ему держаться.

***

Минут пять ехали молча. Она так и продолжала смотреть в окно, я же -- на дорогу. Обычно я в такие моменты не лезу. Хочет человек тишины — пусть будет тишина, я не аниматор.

Но потом у неё зазвонил телефон.

Она ответила, и голос у неё мгновенно поменялся. Стал тёплым и мягким, и… профессионально внимательным.

— Да, Марина Леонидовна… Угу… Я понимаю, что вам тяжело… Давайте мы это вынесем на сессию, хорошо? Не накручивайте себя сейчас, вы молодец, что заметили это состояние… Да. Да. До четверга. Берегите себя.

Положила трубку. И вся теплота схлынула с неё, как вода с клеёнки. Аура снова собралась в серую гладь, а ил внизу качнулся сильнее.

Психолог. Ну, или кто-то из этой породы. Я мысленно хмыкнул.

— Тяжёлая работа, — сказал я, не оборачиваясь. — Целый день чужое на себя грузить.

Она глянула на меня в зеркало заднеговида. Не зло — оценивающе.

— С чего вы взяли, что я что-то на себя гружу?

— Да так. — Я пожал плечами. — Голос у вас по телефону был один, а как трубку положили другой стал. Вы человека успокаивали, а сами выдохнули, после беседы, как будто гирю с плеч сняли. Я людей целыми днями вожу, насмотрелся.

Она помолчала.

— Вы наблюдательный.

— Работа такая. Я ж, по сути, тоже немножко психолог. Только кушетки нет, баранка есть.

Она усмехнулась. Коротко, без веселья, но искренне. Серая гладь чуть дрогнула.

— Я психотерапевт, — сказала она. — Двадцать лет. Так что да, профессия отчасти общая.

— Тогда вы мне фору дадите.

— С вашей наблюдательностью, даже не уверена.

***

Дорога вытянулась за город. Я набрал до сотни, перестроился в правый ряд, и в салоне стало совсем тихо — только шорох шин да тихий джаз, который я так и не выключил.

— К клиенту едете или по делам? — спросил я.

— К дочери. — Она ответила не сразу, и на слове «дочери» ил внутри неё поднялся мутным облаком. — Точнее, попробую к дочери. Она в Чехове снимает квартиру. Учится, работает. Двадцать три года.

— Хороший возраст. Я… — я чуть не ляпнул про свою прошлую жизнь, прикусил язык, — у знакомых дети как раз такие. Самостоятельные уже, а ещё дурные.

— Моя не дурная. — Она отвернулась к окну. — Моя со мной просто не разговаривает.

Сказала она это ровно, профессионально можно сказать, будто диагноз зачитала. Но вкус на языке у меня стал совсем горьким. Полынь с металлом.

— Совсем? — спросил я осторожно.

— Формально разговариваем. «Привет, мам», «нормально, мам», «не сейчас, мам», «я перезвоню, мам». — Она перечисляла, и каждое слово ложилось на язык как мелкая железная стружка. — Полгода назад съехала. Я думала, это нормальный сепарационный процесс, отделение, мне ли не знать. А потом поняла, что она отделяется не от родителя. Она отделяется от меня конкретно. Муж ей звонит — болтают по часу. Я звоню — три фразы и «мам, я занята».

Я слушал и молчал. Когда человек начал говорить сам, перебивать — последнее дело.

— И вот я еду к ней без предупреждения, — продолжала она. — Заказала в кондитерской у дома тортик. Как девочка. Сорок пять лет, кандидат наук, а зайду с тортом и репетирую в голове, что скажу. Глупо звучит, да?

— Не глупо. — Я качнул головой. — Нормально звучит. Человеческое.

***

Она замолчала надолго. Я не торопил. Понял по ауре — она ещё не всё сказала, просто собирается.

— Знаете, что самое унизительное? — наконец произнесла она. — Я двадцать лет помогаю людям выстраивать отношения, в том числе и с детьми. У меня очередь на три месяца. Ко мне приходят матери в таком же состоянии, и я знаю, что им сказать. Прямо вижу схему, паттерны и точки разрыва. А со своей дочерью — стою как слепая.

— Так бывает. Сапожник без сапог.