Её дар проснулся в двадцать один год, как и у большинства людей в аскарской империи, но в деревне это умение мало кому было в радость. В хозяйстве проку от него почти не находилось, зато ссоры порой вспыхивали сильнее, чем огонь в печи.

Дары у простого люда открывались разные. Мужчинам чаще выпадала могучая сила или выносливость — тянуть плуг дольше других, рубить лес сутками, работать без отдыха и сна. Женщинам доставалась чуткость к земле. Посеянные их руками семена пробивались сквозь слой вулканического праха и быстрее набирали рост.

Встречались и целители, чувствующие хворь в теле, предвестники пепельных бурь, охотники с чутьём на зверя. Но самыми редкими и ценными считались хранители тепла — те, кто умел удерживать жар в очаге даже в самые лютые морозы.

А вот знать получала дары иного толка.

Их слово действовало, как приказ, заставляя собеседника склонять голову против собственной воли. Одного взгляда хватало, чтобы торгаш сбросил цену или воин опустил меч.

В военной верхушке чаще других пробуждались силы, делающие тело крепче железа. Сталь не брала их кожу, а яд не оставлял следа в крови.

У иных дар проявлялся в клятвах, ложившихся на других тяжким ярмом, и нарушивший обет обрекал себя на нужду или безумие.

Такие умения не согревали и не кормили. Они множили богатство и власть, стягивали петлю на шее простого люда и выжигали из него остатки свободы.

Дарина же унаследовала силу бесполезную в быту и тяжёлую для сердца. Родан, её муж, не раз ворчал, что лучше бы жене досталось умение спасать урожай, чем способность различать кривду в каждом слове.

Дамир слушал эти разговоры с каменным лицом, но втайне горел несбыточной мечтой. Он не желал крестьянской выносливости и богатырской силы. В своих грезах он становился невидимым и неуловимым, способным просачиваться сквозь заслоны стражи и грабить тех, кто воздвиг свои дворцы на человеческом горе.

Мира лишь горестно качала головой, понимая, что дары никогда не выходят за пределы выживания. Мир будто нарочно держал их в узде, не позволяя подняться выше нужды и хлеба насущного.

Девушка сняла плащ и повесила его на торчащий из стены гвоздь. Затем обернулась к Дамиру и без лишних слов сняла с его плеча увесистую сумку.

— Давай сюда, — коротко бросила она.

Парень с кривой ухмылкой развёл руками, но спорить не стал. Сумка мягко бухнулась на стол, и в полумраке загремела добыча.

Мира развязала узлы и выложила всё, что удалось стащить: круглую головку сыра, три грубые лепёшки, два мешочка с сушёной фасолью и несколько налитых яблок, на кожице которых блестела тонкая дымка пыли. Туда же упал и тяжелый мешочек с монетами, гулко звякнув в повисшей тишине.

Родан поднялся и тяжелой поступью приблизился к столу. Он задержал взгляд на дочери, затем на приёмыше.

Лицо его оставалось суровым и хмурым, а в движениях сильных мозолистых рук проскользнула непривычная осторожность, когда он придвинул к себе еду, словно опасаясь, что добыча обернётся дымом и исчезнет.

Тихо охнув, Дарина приблизилась к мужу и потянулась к столу. Суетливо раскрыла мешочек, монеты одна за другой посыпались в раскрытую ладонь. На миг в её глазах вспыхнул слабый огонёк надежды, стерев выражение привычной усталости.

— Столько тлей я сроду не держала, — сказала она негромко. — На лекаря для Любавы теперь точно хватит… и мальчишкам новые сапоги справим.

Женщина убрала деньги обратно, спрятала мешочек в карман. Дамир и Мира застыли в немом удивлении, ожидая отповеди и упреков.

— И ещё на хлеб останется. Не пропадём, — просияла Дарина и мелкие морщинки вокруг ее глаз разгладились. На губах дрогнула редкая улыбка. — Только вы… осторожнее. Попадётесь — всем худо будет.

Родан согласно кивнул.

— Ладно, хватит разговоров. Завтра работы по горло, — грубовато произнёс он. — Ступайте спать.

Когда последние дрова в печи дотлели и огонь схлопнулся в тёмные угли, изба погрузилась в вязкую тишину. Красные искры ещё дышали в глубине очага, но света от них едва хватало, чтобы очертить контуры стен. Тьма сгущалась, обволакивала, и каждый шорох становился громче, чем удар молота.

Мира лежала неподвижно, пытаясь унять бешеный стук сердца. Сон не приходил. От жёсткой лежанки ломило спину, но куда сильнее давили мысли. В ушах ещё грохотали крылья дракона, звенели на столе монеты, а взгляд отца жёг, как клеймо. Она была готова к вспышке гнева, к ругани, даже к тому, что отец поднимет руку, но он воспринял случившееся, словно так и должно быть.

Но больше всего Миру поразила мать. Она спокойно дремала на лавке, когда они вернулись, и проснулась только от скрипа двери. Короткая вспышка облегчения мелькнула в глазах и тут же исчезла, сменившись холодной собранностью. Всё ее внимание переключилось не на усталых детей, не на их побледневшие лица, а на добытую еду и мешочек с тлеями.