Драконы внушали ему благоговейный трепет, но кры́лов он опасался стократ сильнее. Исполинские ящеры были стихией, великим и равнодушным пламенем, которому нет дела до букашек в поле. Вторые же не знали ни величия, ни милосердия. Визгливые, вечно голодные отродья Завесы бездумно бросались на всё, в чем теплилась жизнь.

До родной деревушки измученные путники бежали во весь опор, не чувствуя ног и не смея оглянуться. Зловещая мгла пухла на глазах, выплескиваясь из низин и накрывая поля черным саваном. Тьма кралась по пятам, точно незримый хищник, примеривающийся к горлу жертвы. Успеть за частокол до наступления сумерек означало выжить.

Суровый уклад Империи не ведал границ. В захолустных поселениях указы аскарских наместников соблюдались с фанатичной жестокостью. Рассчитывать на то, что деревенские старейшины проявят добрососедское снисхождение к опоздавшим, было рискованно. Нарушителей комендантского часа ждала плеть или кандалы, и оправдания здесь не принимались.

Едва они миновали дозорные вышки, венчавшие вход в деревню, Мира рухнула на колени, хватая ртом густой воздух. В боку пульсировала боль, а сердце выбивало неистовую дробь о ребра. Дамир, сохранивший чуть больше сил, обменялся короткими фразами с дежурным смотрителем, чей бдительный взгляд следил за каждым их движением из окна ветхой пристройки.

Услышав заветное «проходите, успели», Мира почувствовала, как ледяная хватка ужаса отпускает душу. Она нервно рассмеялась, ощущая внезапный прилив жизненных сил.

— И этот человек… ещё хотел прогуляться, — беззлобно пожурила она Дамира, утирая пот со лба.

Парень выпрямился, поправил лямку сумки с добычей и ответил с нарочитой невозмутимостью:

— Коль монеты звенят в кармане, так и небо не так сильно давит. В городе трактиры крепкие, стены каменные. Заплатили бы за ночлег и переждали мрак за добрым замком. А утром, когда дымка поредеет, спокойно бы вернулись. — Он подмигнул ей, стараясь скрыть, что и сам до смерти рад оказаться дома.

Мира аж опешила от его вопиющей наглости.

— Ты совсем рассудок потерял? О родителях совсем не думаешь. Они бы всю ночь нас глаз не сомкнули и извелись бы от тревоги. — укоризненно качнув головой, девушка вырвала свою руку из ладони Дамира и решительно зашагала вперед, кутаясь в поношенный плащ.

За плотным частоколом, ощетинившимся в сторону Черного леса, проступили тяжелые силуэты изб. Над крышами, укрытыми слоем серой крошки, лениво вился сизый дым. В окнах мерцал тусклый свет керосиновых ламп, напоминающих крошечные маяки, зовущих к спасению.

Собаки заголосили разом, почуяв прибывших. Их яростный, перекликающийся лай эхом покатился по спящей деревне, разбивая звенящую ночную тишину.

Мира быстро приблизилась к калитке и осторожно открыла. Ржавые петли отозвались натужным, пронзительным стоном. Дамир плёлся сзади, что-то бормотал себе под нос, но девушка даже не пыталась слушать его оправдания.

Во дворе пахло березовым дымом и сладковатым духом истлевшей листвы. Справа от крыльца бесформенной грудой валялись недоколотые поленья, брошенные отцом в спешке до темноты. На ободке бочки с водой, стоявшей под водостоком, холодным блеском играл тонкий ледяной налет.

Мира поднялась на крыльцо, чувствуя, как под стоптанными сапогами прогибаются доски. Она шагнула к двери, и та со скрипом поддалась, неохотно впуская холод внутрь натопленного жилища.

Внутри избы воздух застоялся, пропитавшись едким запахом прогорклого жира. Тусклое пламя керосинки, едва теплящейся на столе, не справлялось с густым мраком. Чернильные тени по углам жили своей жизнью, подрагивая при каждом всполохе очага.

У печи сидел отец. Сгорбившись, он подбрасывал поленья в топку. Рыжие отблески огня выхватывали из полумрака морщинистое лицо, делая его грубоватые черты еще суровее и резче.

На деревянной лавке у стены дремала мать. Выцветший платок сполз на плечи, обнажая раннюю седину в волосах. К ее груди прижималась трехлетняя Любава, слабая и худенькая, будто тростинка.

Два младших брата, Владимир и Ярослав, подбившись друг к другу под одним стеганым одеялом, тихо посапывая на соломенном тюфяке. Такие же два тюфяка лежали чуть поодаль — для Миры и Дамира. Лежанка родителей находилась у другой стороны печи, ближе к теплу.

Когда тяжелая дверь с надсадным стоном захлопнулась, Дарина вскинулась, точно почуявшая опасность лань. Она бережно переложила Любаву, подперев ее свернутым покрывалом, и поднялась, оправляя платье. Взгляд матери полоснул по вошедшим.

— Явились, — с облегчением выдохнула женщина, но тут же нахмурила темные брови. — И где же вас так долго носило?

— Мы в город ходили, — Дамир опустил голову, пряча глаза под пшеничными вихрами.

Больше объяснять ничего не стал, потому что знал: врать приютившей его женщине бесполезно.

Дарина правду все равно увидит. Таков уж у нее удел — распознавать кривду, даже не глядя в глаза.