— Ты позволишь ему это сделать? Ты, из всех людей? Я вдовствующая герцогиня. Тебя повесят.

— Я защищаю законы человечества, — отвечаю я не моргая. — А ты, суккуб, ты не человек.

Дворецкий — мы уже взяли его под стражу. Скоро его будут судить за его преступления. Однако остаётся более глубокая правда. Защита Кэтрин означает защиту Дориана и наследия Эшвуда. И даже доброго имени вдовствующей герцогини.

И когда зверь возвращается, дверь захлопывается за Дорианом. Крики раздаются с другой стороны, а затем — только тишина. Под той дверью течёт насыщенная алая кровь.

Настоящая Кэтрин остаётся в моих руках.

Её кожа горяча от лихорадки, а дыхание быстро трепещет у моей шеи. Одна рука безвольно висит сбоку, другая лежит неподвижно на моей груди. Дрожь пробегает по её телу, но она не просыпается.

И всё же я держу её.

Я не должен.

У меня нет права.

Она. Не. Моя.

Боже, прости меня, я не хочу отпускать, потому что это последний и единственный раз, когда она будет в моих объятиях. Но в этот украденный миг я позволяю себе чувствовать её — дрожащую и прижатую ко мне.

Она пахнет жимолостью. Её кожа, влажная и раскрасневшаяся, липнет к моей груди там, где её сорочка разорвана. Её пульс бьётся под моим большим пальцем, когда я касаюсь впадины её горла. Я запоминаю звук её дыхания и молюсь, чтобы никогда не забыть.

Это агония.

Это блаженство.

И я проклят.

Если бы я был меньшим мужчиной, я бы поцеловал её. Я бы коснулся уголка её губ, просто чтобы узнать.

Но я не делаю этого.

Ибо я честен.

Раздаётся скрип, и дверь позади меня открывается. Дориан стоит там — его тело очищено от насилия, обнажён, но всё ещё наполовину человек. Угольно-чёрные глаза горят в тусклом коридоре, когда он возвращается к тому, кем был прежде.

Просто герцогом.

Он протягивает руки и мы обмениваемся одинаковым взглядом.

Но только один из нас обретёт покой.

Я колеблюсь на одну секунду слишком явно и глаза Дориана темнеют, пока не становятся смоляно-чёрными. С примирённым вздохом я возвращаю её человеку, которого она любит.

Кэтрин не шевелится. Она только прижимается к нему во сне. Её тело знает то, чего её разум не познал.

И я смотрю, как оон уходит.

Монстр.

Босые ноги на камне.

Кровь капает с его рук и ног, и всё же, когда он идёт, след, который он оставляет, поднимается в воздух. На один вдох, и ещё два — он исчезает.

Он не оглядывается.

ГЛАВА 24

Чудо

Уважаемые читатели «Неведомого голоса»

Любопытная вещь — оказаться под пристальным взглядом бесконечных суждений общества, когда каждый шаг, каждое слово, каждый вздох превращается в растопку. Некоторые привыкают к этому. Другие выживают. Однако позвольте спросить: кто дал кому-либо право решать, чьё страдание достойнее?

Я с большим интересом читал колонки «Примулы». Как благородно, возможно, вы подумаете, — быть столь честным с миром. Но стоит задуматься: кому выгодны эти «правды» и какой ценой? Кто решает, что годится для потребления, какие истины должны быть погребены, а какие — проигнорированы?

«Примула» — не столп добродетели. Это кукольный театр, а мы — марионетки. Мы наполняем их карманы нашим страданием, а они улыбаются и называют это добродетелью.

«Примула» никогда не писала о глубокой доброте леди Каррингтон. Они писали о её слабости, её непристойности и тайнах, которые она не смогла удержать взаперти. Словно в конце жизни её мысли были о высшем свете, а не о семье или, возможно, о выживании перед лицом тех, кто желал ей зла.

Стоит быть осторожным, вынося суждения, ибо редко совесть бывает совершенно незапятнанной — даже у добродетельной «Примулы». Важно помнить: когда смотришь на мир, он смотрит в ответ.

Но я отвлеклась. Вы тоже не обязаны доверять мне — я всего лишь одно лицо среди многих.

Леди Изабелла Каррингтон была моей подругой. Она любила послеполуденный чай с двумя кусочками шоколада и бутербродом с огурцом, а по воскресеньям навещала местных женщин с едой, одеждой и настойками — всегда благосклонная. После неё остались её мастиф сэр Реджинальд и её муж лорд Эдвард Каррингтон, граф Сомерсет.

Искренне ваша,

Наблюдательница правды

КЭТРИН

— Ты в порядке? — тихо спрашиваю я.

— Ты восхитительна сегодня вечером, — шепчет он мне в ухо. Он протягивает руку, я беру её и мы вместе поднимаемся по лестнице.

Ужин прошёл быстро.

Дориан почти не говорил. Он сидел рядом со мной и смотрел больше на меня, чем в свою тарелку.

Наверху он помог мне снять платье. Он был очень осторожен с пуговицами. В его руках чувствуется нерешительность, хотя выражение лица остаётся спокойным. Он складывает платье и кладёт на стул, не говоря ни слова.

— Я не хочу отправлять тебя прочь, Кэтрин. Я хочу, чтобы ты осталась. Жила здесь, среди орхидей, которых желает твоё сердце.

Руки обвивают меня сзади и он целует меня, оставляя губы на шее.