Тварь бросается и земля дрожит, когда она медленно движется за ним. Костлявая когтистая рука хватает его за горло, поднимая. Его сапоги бешено бьют по воздуху, полированная кожа царапает камень.

— Помогите! — кричит он. — Ради Бога — помогите мне!

Но небеса не вняли. И тварь распорола ему живот, как фрукт.

Он задыхается, когда кровь хлещет из его губ.

— Я сэр Персиваль Лэнгфорд. Рыцарь королевства… негодяй высшей пробы…

Мой крик разрывает ночь, когда его внутренности с мокрым шлепком падают в грязь.

Гигантская тварь пирует.

Сэр Персиваль Лэнгфорд — рыцарь королевства, герой войны, разрушитель дев — умирает в позоре, с членом, вырванным из бриджей, и сердцем, лежащим в трёх футах от тела.

Я не думаю — просто поворачиваюсь и бегу.

Вниз по склону церковного двора, мимо ржавых ворот и на главную площадь. Мои туфли шлёпают по брусчатке.

Я спотыкаюсь по грязным улицам, сердце колотится в ушах как барабан. Я не знаю, куда иду. Я бегу, пока мышцы ног не начинают ныть, в то время как вдалеке раздаются крики.

Так много криков.

Впереди свет лампы льётся из открытых окон кузницы, её красная вывеска скрипит и раскачивается на ветру.

Я не знаю, безопасно ли там, но это место, где есть люди, или, по крайней мере, то, что от них осталось. Задыхаясь, с дрожащими ногами, я врываюсь внутрь, где четверо мужчин сидят, работая до ночи, казалось бы, не замечая кошмара, разворачивающегося снаружи.

Затем я вижу его — высокого, широкоплечего, он бьёт гигантским молотом по раскалённому железу.

Калеб.

Сын кузнеца работает в эту смену.

Великаны.

Они идут.

Я должна предупредить его.

Я подбегаю и хватаю его за руку.

Вздрогнув, он поднимает взгляд.

— Элиза? Это ты?

— Беги, — умоляю я. — Монстры. Они идут.

КАЛЕБ

— Монстры, — говорит она. — Великаны. Ты должен бежать.

Холод щиплет щёки. Я не привык к таким ночам. Чёрт возьми, я ни к чему такому не привык.

Элиза вцепилась мне в руку, испуганная, говорит бессвязно.

Её глаза широки, дики.

— Мисс Элиза, что вы делаете так поздно? У вашего отца будет удар.

— Калеб! Это не игра! Ты должен бежать. Великаны идут! Великаны из ада!

Я с трудом сглатываю, горло пересохло.

— Великаны? Какие великаны? Элиза, Вы в своём уме?

Сначала я лишь замечаю — высокие, худые фигуры, скользящие мимо окон в глубокой ночи, их удлинённые конечности неестественно изгибаются так, как не должно быть.

Сердце ухает в пятки.

Моё сердце стучит так громко, что, кажется, эхо отдаётся от брусчатки.

Какого чёрта здесь происходит?

На что я смотрю?!

— Нет больше времени! — кричит Элиза. — Они уже здесь!

Она тянет меня вперёд, внутрь маленького здания. Я пытаюсь отдышаться, но звук позади делает это невозможным. Медленный, ужасный скрежет эхом разносится по крышам. Крик где-то далеко позади — затем глубокий, гортанный рёв.

Я оглядываюсь, сердце падает.

— Элиза…

Я спотыкаюсь от звука и с ужасом смотрю на потолок, сбитый с толку, откуда он доносится.

— Какого чёрта это?

Две фигуры выходят из тёмных переулков, возвышаясь, как ходячие кошмары. Их конечности изгибаются так, что меня тошнит, бледная кожа натянута, как воск. Нечестивые демоны, ходящие по земле, но они не бегут.

Конец близок.

Это апокалипсис.

Меня тащат в ад.

Я хочу закричать, но Элиза дёргает меня вперёд. У моего места у окна что-то прижимается к стеклу.

Я замираю, дыхание перехватывает.

— Тш-ш, — шепчет Элиза и сжимает мою руку, чтобы успокоить. — Не двигайся. Других мужчин мы не можем спасти. Слишком поздно.

Съёжившись в темноте, мы не зовём их по именам. Мы не предупреждаем их.

Тень проходит по стеклу, и видна рука — бледная, длинная, тонкие пальцы, каждый изгибается и неправдоподобно длинный.

Тогда мужчины останавливаются.

— Что за шум?

Рука с треском прорывается сквозь окно. Удлинённые пальцы сжимают голову и горло мужчины, и одним нечеловеческим рывком его тащат сквозь разбитое стекло. Его крики становятся всё тише.

— Гарольд…

Его друг, стоящий рядом, парализован ужасом, тело застыло, он даже не может закричать. Кровь разбрызгивается по стенам, капает с оторванной руки, которая когда-то принадлежала их другу, который теперь просто безжизненные куски, гниющие на земле.

Мужчина остаётся съёжившимся, дрожащим, окружённым залитыми кровью останками своего друга и безумное биение его сердца — единственный звук в комнате.

Я сглатываю.

Он остаётся в полном ужасе, прижав руки ко рту, пытаясь отчаянно сдержать крик, когда прибывает другая тварь.

Я хочу закричать, чтобы он бежал.

Но я не могу пошевелиться.

Мы наблюдаем из-за двух полок и сквозь щели, как она наклоняет голову внутрь, поворачивает взгляд, чтобы осмотреться. Она замечает застывшего мужчину. И без колебаний вытаскивает его.

Нет…

Мужчина брыкается и кричит. Я не могу смотреть.