— Прошу прощения, — говорит он. Его голос глубокий и мягкий. Он протягивает руку, чтобы помочь, но я не могу заставить себя отвести взгляд. Наши пальцы соприкасаются. Его глаза двух разных оттенков — один зеленый, а другой светло-ореховый, наполнены странной интенсивностью. Быстро отпустив его, я смотрю на платье, теперь испачканное шампанским, а затем снова на него.

— Вам следует быть осторожнее... — Мое сердце трепещет, когда наши глаза встречаются. Голос слабеет, не позволяя мне даже закончить фразу:

— Ваша Светлость...

Герцог смотрит вниз, поглощая меня своей тенью, частично загораживая свечной свет. Его губы приоткрываются, словно он хочет что-то сказать, но затем, кажется, передумывает. Он наклоняет голову и протягивает бокал с бренди, который держал все это время в руке.

— Позвольте мне загладить свою вину, — говорит он. — Возьмите этот.

Я принимаю чашу, но, прежде чем я успеваю ответить, он отстраняется и исчезает в толпе бального зала, так более и не взглянув. Я стою, мне неловко. Он, кажется, даже не заметил, ни кто я, ни того впечатления, которое он на меня произвел. А если и заметил, то ему все равно. А мои пальцы покалывает. Мое сердце бушует, словно лесной пожар. Женевьева зовет меня откуда-то и я вспоминаю, где нахожусь.

— Я бы не стала утруждаться, если бы я была на твоем месте.

Я поворачиваюсь к Женевьеве.

— Что ты имеешь в виду?

Женевьева пожимает плечами.

— Да он, похоже, ненормальный: никому не делал предложения, кажется, и не планирует жениться.

Я смотрю на Женевьеву, которая продолжает осматривать гостей, ведя меня в угол бального зала.

Высшее общество говорит слишком много неправды. Возможно, и это ложь.

Разговор уходит в сторону, но мои мысли все еще о герцоге. Я смотрю на свое платье. Пятно больше, чем я думала. Если подумать, оно и темнее. Я тру его пальцем. Оно все еще теплое и липкое на ощупь.

Кровь? Неужели... не может быть?

Я смотрю на Женевьеву, а затем вокруг на толпу, ненароком ожидая увидеть сбивающие с толку глаза герцога. — Мне нужно привести себя в порядок. Ты не знаешь, где уборная?

Она смотрит на пятно, затем кивает.

— Следуй за мной.

Мы мчимся сквозь толпу, но шепот высшего общества следует за нами. Оказавшись в уборной, Женевьева помогает мне с пятном, но оно не выводится. Слишком темное, слишком въелось в ткань.

— Я не понимаю, — говорю я, озадаченно.

— Как это произошло?

Женевьева хмурит лоб, осматривая меня.

— Странно. Почти… как будто... — Она замолкает и смотрит обратно в коридор.

Но металлический привкус не вызывает сомнений.

Этобыла кровь.

— Пойдем обратно, — говорит Женевьева. — Пока мама не отправила поисковую группу.

Я киваю и мы обе выходим из уборной в пустой коридор. Когда мы движемся по коридору, я снова вижу его — герцога Эшвуда. Он стоит у открытой двери, спиной к нам.

Он с кем-то говорит. С кем? Кажется... он что-то скрывает.

Даже отсюда его голос кажется напряженным. По причинам, которые я не могу объяснить, меня тянет к нему. Женевьева, должно быть, чувствует, что что-то не так, от чего она хватает меня за предплечье.

— Кэтрин, не надо, — предупреждает она, но я не могу остановиться.

— Он что-то скрывает, — шепчу я в ответ. — Там была кровь, Женевьева. На Вашей Светлости не было ран. Кто-то мог пострадать.

— Кэтрин, — шипит она, — вспомни о принце.

Но ее предупреждение — последнее, о чем я думаю. Я отстраняюсь от нее и следую за герцогом.

Что-то не так.

Герцог исчезает за углом, а я следую за ним.

ГЛАВА 2

Чудовищные вещи

Моя дорогая Кэтрин,

должна тебе сообщить, самым трагическим и драматическим образом, что я положительно увядаю от скуки. Мне восемнадцать, но Маменька настаивает, что мне следует вести себя с достоинством. Начинаю думать, что она действительно верит, что еще один урок вышивания превратит меня в идеальную юную леди. Но мы обе знаем правду: я неисправима, безнадежна и совершенно не подлежу спасению. Мне нужна истинная любовь, иначе я точно засохну.

Ты нужна мне, дорогая, чтобы спасти меня от этой участи. Расскажи что-нибудь скандальное. Ты уже натворила шалостей? Околдовала какого-нибудь бедного, ничего не подозревающего джентльмена своими острыми глазами? Или ты, каким-то чудом, наконец, научилась танцевать, не наступая на ноги своему партнеру? (Скажи, что да. Я не вынесу мысли, что ты пойдешь на еще один бал и будешь кромсать ботинки какого-нибудь бедолаги.)

О, и говоря о мужчинах! Стоит сказать, что вчера некий очень завидный холостяк пытался читать мне стихи в саду. Попытка была достойной, признаю. Однако после того, как я выдержала целых пять стихов о моей небесной красоте (его слова, не мои), я просто не смогла удержаться от смеха. Боюсь, что разбила его романтическое сердце. Он выглядел так, будто сейчас упадет в обморок от унижения. Как думаешь, я жестока? Предпочитаю считать это милосердием. Лучше он узнает мою порочную натуру сейчас, чем после целой жизни супружеского разочарования.