Настойка действует быстро — слишком быстро. Жар в груди распространяется, притупляя отголоски воспоминаний, но не стирая их полностью.

Ничто никогда не исчезает.

Ни здесь. Ни в Эшвуде.

Нигде.

Дориан больше ничего не говорит до конца пути. Он наблюдает за мной краем глаза, но не настаивает. Возможно, он чувствует это во мне — стыд или ту сладкую пряность, которой вдовствующая герцогиня сдобрила моё вино. Его взгляд задерживается, когда он думает, что я не смотрю, но молчит.

Эшвуд поднимается перед нами — окна тёмные, железные решётки свежеприварены к окнам. В тот миг, когда карета останавливается, он скользит по сиденью и поднимает меня на руки.

Я не протестую.

— Спасибо, — говорю я.

— Вы устали. Отдых зовёт Вас, принцесса.

Он выносит меня в ночной воздух. Ветер резок, но его тело защищает меня от него.

Внутри мраморный пол звенит под его сапогами. Прислуга, если и видит нас, то делает вид, что нет.

Дориан поднимается по лестнице через две ступеньки, держа меня так, будто я могу разбиться. Его хватка нежна, но уверена. Не собственническая. Не боящаяся меня.

Боящаяся за меня.

Мы достигаем моей комнаты. Дверь со скрипом открывается. Огонь в камине поддерживали живым.

Он не спрашивает, нужна ли мне помощь. Не оставляет меня на пороге, как вежливый незнакомец. Он входит и укладывает меня на кровать.

Затем опускается на колени, и свет камина танцует на испорченном шёлке моего платья.

Дориан…

Без слов он начинает расстёгивать застёжку у моего горла. Он снимает с меня плащ, складывает его и откладывает в сторону. Затем его руки скользят к застёжкам платья.

— Я могу сама… — начинаю я.

Но мои руки не двигаются и он не отвечает. Просто продолжает с безмолвной грацией.

Пуговицы на спине расстёгиваются одна за другой. Платье ослабевает. Он снимает его с моих рук, затем поднимает ноги, чтобы снять его полностью, обнажая сорочку. Она скромна. Она чиста. А я — нет.

Его взгляд остаётся сосредоточен на задаче. Но я не пропускаю того, как он сглатывает. Нижнее бельё остаётся на мне. Он не раздевает меня дальше.

— Теперь отдыхайте.

Он натягивает одеяло на моё тело и укутывает до самой груди. Затем садится на край кровати. Его рука находит мои поверх одеяла. Они дрожат.

— Итак, — бормочет он. — Было… хуже, чем я опасался?

Я не смогла ответить. Мой рот онемел от горькой настойки.

Его челюсть сжимается, но он не настаивает.

Наступает долгое молчание. Он смотрит в огонь, большой палец рассеянно гладит мои костяшки.

— Я не хотел держать её близко. Я отправил её в тот дом, потому что она была мне чужой.

Я смотрю на него. В его глазах стыд.

Он не знает.

Я киваю. Это всё, на что я способна.

Он наклоняется вперёд и целует тыльную сторону моей руки.

Это совсем на него не похоже.

— Я скоро вернусь, — мягко говорит он.

Затем он встаёт и направляется к двери.

Прежде чем он успевает уйти, мой усталый шёпот догоняет его.

— Не уходи… Пожалуйста, не уходи.

Его шаги замедляются.

Он возвращается.

Я похлопываю по месту рядом со мной на матрасе.

— Возможно, у тебя есть какие-то теории, которые ты хочешь обдумать вслух?

Он колеблется, затем пересекает комнату и снимает сюртук, затем сапоги.

— Ты не захочешь говорить о формулах и теориях, принцесса.

Он расстёгивает рубашку и мои щёки согреваются. Она соскальзывает с его тела на пол. Он позволяет ей упасть там и предстаёт передо мной обнажённый, не считая бриджей и сапог.

Мой живот трепещет.

Красота не выбирает своего хозяина.

Я не спорю, когда он скользит под одеяло, стараясь не касаться меня. Я поворачиваюсь к нему, прижимаясь лбом к его горлу.

Потому что он прав.

Это именно то, чего я хочу.

ДОРИАН

Она не говорила всю ночь.

И я не спрашивал.

Что-то случилось. Я знал это по тому, как она смотрела на камин, словно тот мог заговорить. Я боялся, что она подавлена приготовлениями к балу.

Она же говорила об орхидеях из дворца.

Я думал об этом всё больше, когда оставил её в её комнатах и спустился по чёрной лестнице, мимо кухонь, мимо винных погребов, в нижний склеп, где ждал Эверли.

Питер уже там, руки в земле. Он кивает один раз — без вопросов.

— Что это у вас там, Ваша Светлость? — спрашивает Уильям.

Я не помню, чтобы брал печенья. Смятая коробка всё ещё перевязана розовой лентой. Я открываю её, не отвечая, и Уильям ухмыляется при виде содержимого.

— Еда!

Он берёт один, не спрашивая, и сразу впивается зубами в выпечку. Через секунду его лицо меняется.

— Они решительно отвратительны, Ваша Светлость. Я избавлю Вас от них.