— По словам миссис Грейндж, — отвечает Нора, — в Эшвуде их не держат.

Я погружаюсь глубже, пока волосы не плавают вокруг ушей.

— Что? Как такое может быть?

— Он изобрёл устройство. Оно кипятит воду горячими углями и подаёт насосом, чтобы ни одной горничной не пришлось таскать вёдра. Ночной горшок — за той дверью.

Нора указывает на стену, которую я до сих пор игнорировала, а именно на маленькую дверь — где, как я думала, просто чулан.

За окном раздаётся стук. Я перевожу взгляд и успеваю заметить удаляющиеся сгорбленные плечи Дориана и золотой герб Эшвуда на карете. Ворота со скрежетом закрываются и крадущиеся тени пожирают силуэт. Затем он исчезает.

Часы спустя, когда Нора застёгивает кружева на моих запястьях и приглаживает волосы, часы бьют восемь. Дориан возвращается. Я уже одета к ужину в бордовое платье с открытой грудью. Даже издалека усталость лежит тенью на его красивых чертах, но орехово-зелёные глаза горят всё тем же огнём.

У него был тяжёлый день.

Вместе с ним прибыл гость.

Лорд Габриэль.

Что-то случилось, я знаю.

По пути в столовую, я останавливаюсь на изгибе коридора. Голоса доносятся из служебного коридора — тихие, но отчётливые. Баритон мистера Эверли и приглушённые смешки Уильяма просачиваются сквозь приоткрытую дверь:

— Женат, — бормочет парень в ужасе. — Никогда не думал, что он возьмёт жену. Я никогда не скажу дурного слова о Его Светлости, но это… — он понижает голос и продолжает шипеть. — Это безумие. Мы должны что-то сделать.

Мистер Эверли хмыкает в ответ:

— Я тоже, но он хозяин, мы должны подчиняться.

Пауза, затем звон тарелок, укладываемых на поднос. Томас спрашивает, ещё тише:

— Как думаете, Его Светлость нашёл лорда Сейнсбери?

Мои уши навостряются.

Слуги…

Возможно ли… знают ли они правду Дориана?

Голос Эверли становится тише:

— Если бы он его нашёл, человек не покинул бы остров. Теперь мы все в опасности.

Мои ноги прирастают к полу.

Они знают, что случилось.

— А герцогиня…

— Мы должны защищать её любой ценой.

На лестнице раздаются шаги и разговор обрывается. Моя спина выпрямляется. Я приглаживаю волосы и вхожу в столовую, делая вид, что ничего не знаю. В этих стенах есть тайны, но теперь они и мои тоже.

К тому времени, как я вхожу в столовую, оба мужчины уже сидят — Дориан во главе длинного дубового стола, лорд Габриэль — слева от него. Они поворачиваются, когда я приближаюсь, оба встают из вежливости. Выражение лица Габриэля смягчается улыбкой, но Дориан остаётся…нечитаемым .

Он переоделся в чистый костюм, лицо умыто, волосы всё ещё влажные — завитки темнеют на затылке. Как бы разрушителен он ни был, выглядит он явно не лучше — кажется, только хуже. Галстука нет, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, открывая бледную колонну горла, где пульс заметно бьётся.

Он не предлагает руку. Даже ничего не говорит.

Я сажусь рядом с ним, кивая лорду Габриэлю.

— Лорд Габриэль, как приятно, что Вы разделите с нами ужин.

— Ваша Светлость, — молодой человек делает элегантный жест рукой. — Боюсь, это не ради веселья. Мы беседуем со всеми членами высшего света относительно исчезновения лорда Сейнсбери.

Вскоре двери открываются и слуги начинают процессию. Серебряные блюда, дымящиеся кушанья, графины с тёмным вином, пряное жареное мясо с гвоздикой.

Когда тарелку ставят передо мной, я бросаю взгляд в сторону. Дориан не притронулся ни к чему.

Его зрачки расширены — чёрные и острые, а дыхание — неглубокими толчками растекается под расстёгнутым воротом. Вена на шее дёргается. Его руки движутся, поднимая бокал, затем опуская его. Он складывает салфетку, но за этим нет мысли — только привычка.

Его разум где-то в другом месте.

Или, возможно, нигде вообще…

Флакона с настойкой нет уже несколько дней.

Он не смотрит на меня, но я чувствую это.

Та дикая тварь всё также погребена внутри него.

Мы не можем позволить ей вырваться при бегуне с Боу-стрит.

Лорд Габриэль прочищает горло и продолжает свою мягкую беседу о сыщиках и состоянии города, а также о членах высшего света, которых они уже допросили.

— К концу недели мы будем знать больше.

— Завтра я буду говорить с капитаном за ужином.

Через час после начала ужина вилка начинает скрести по фарфору. Дориан замирает и поворачивает голову на звук. Это его собственная вилка.

Моё сердце останавливается.

Дориан… нет…

Он втягивает носом воздух, плечи напряжены, вилка зажата в руке. Ужас растекается по моей голове и падает в пустой желудок — кажется, меня сейчас стошнит.

— Дориан? — шепчу я, касаясь его руки. Он смотрит вниз, осознание возвращается в его глаза. Они снова мерцают зелёным и ореховым.

— Да, я здесь, — говорит он тихо.

Я с облегченьем выдыхаю.

Когда последнее блюдо уносят и графин с вином почти опустел, Дориан ставит бокал.