— Есть! — хором откликается команда, и по его команде они начинают работать еще быстрее. Большинство матросов насквозь мокрые. Проклятая вода липнет к телам, словно не желая отпускать. Эта ночь будет тяжелой. Я точно знаю, каково это — терять воспоминание и не понимать, что именно у тебя отняли. Ощущение этого насилия над разумом до сих пор давит на меня.

— Эрис. — Я оборачиваюсь и смотрю на Сейбла. Мое имя звучит в его устах как нечто чужеродное. Как древнее предостережение, к которому я еще не прислушалась. Он одаривает меня кривой усмешкой, от которой я покидаю свое место у перил и нетвердой походкой направляюсь к нему.

— Он следует вдоль края водоворота. Если ты права, то сегодня ночью будешь спать в каюте. — Уголки его губ подергиваются в усмешке, но я не отвечаю тем же. Не тогда, когда он оценил мои слова только после того, как Глим подтвердил их правоту. На меня устремляется еще одна пара глаз. Грим приподнимает бровь и слегка наклоняет голову, словно говоря: «Видишь? Бывают у него просветления».

— Я права, — говорю я, поворачиваясь к открытому морю, и сжимаю пальцы, вцепляясь в ткань платья. Мы уже прошли два водоворота, следуя вдоль их краев. Мой план работает. Сегодня я буду спать как никогда в жизни. Прежде чем предаться мечтам о нормальной постели, корабль должен снова изменить курс, чтобы подхватить течение следующего вихря. Сейбл выкрикивает приказы, и мгновение спустя корабль с тяжелым креном взмывает вверх и с грохотом падает, прорезая волны, а затем выравнивается. Как только течение подхватывает нас, мы набираем скорость. Такую стремительную, что ветер подхватывает мои волосы, хлеща ими по лицу. Я не обращаю внимания на боль от ударов — приятно чувствовать что-то столь знакомое после того, как я была взаперти в трюме.

Четвертый водоворот впереди надвигается всё ближе. Мы должны оставить этот вихрь сейчас и направить корабль к следующему, иначе море поглотит нас целиком. Я уже собираюсь крикнуть, но Сейбл сам маневрирует, направляя корабль наперерез течению.

— Так держать, парни! — ревет он, и в его голосе ни тени страха. — Полный вперед, в самую бездну!

«Ноктис» стонет и кренится, сначала резко влево, потом вправо. Я вцепляюсь обеими руками в ближайшую мачту, чтобы снова не проскользить по палубе.

А потом мир немеет.

Вода — столько воды — обрушивается на меня. Я держусь за мачту, как за саму жизнь. Я не могу позволить себе даже малейшего промаха. Шум в ушах настолько оглушителен, что я больше ничего не слышу. Ни криков. Ни собственного сердцебиения. Ничего.

Всё проходит так же быстро, как и началось. Волна просто смыла меня.

Когда окружающий мир возвращается в фокус, я чувствую, что корабль стоит ровно. Должно быть, мы уже прошли водоворот. Я сгибаюсь пополам, выкашливая воду и прижимая руки к груди. Вот оно опять — жжение в легких, напоминающее о том, насколько я сломлена.

Подождите.

Мои мышцы напрягаются, когда на меня накатывает осознание. Помимо дискомфорта в легких, я не чувствую никакой боли. Вообще никакой. Ни от раны, ни от лодыжки. Море исцелило меня, и я понятия не имею, какое воспоминание оно забрало взамен. Я проглатываю ком, застрявший в горле, вместе со слезами, которые щиплют глаза сильнее любой соленой воды. Нельзя зацикливаться на этом. Бесполезно скорбеть о том, чего я даже не знаю, что потеряла.

Я собираю себя по кусочкам, как всегда. Колени дрожат, но я встаю и встречаюсь взглядом с капитаном. Штормово-серые глаза встречаются с моими, и в них снова мерцает отголосок печали. В этот раз к нему примешивается мутная жалость. Я этого не потерплю. Не после того, как он так быстро отмахнулся от моих попыток помочь им пройти безопасным путем, когда мы были в каюте.

— Я пойду проверю мальчика, которого вы позволили разгуливать по палубе, — говорю я, и мой голос звучит как лезвие ножа. Если бы взгляды могли убивать, он бы уже был мертв. — Кому-то нужно проверить, помнит ли он хоть что-то, учитывая, что промок до костей.

Ларк слишком юн, слишком невинен, чтобы находиться здесь, в такой шторм. Если он ранен, то уже слишком поздно — как поздно и для меня. Но, может, я смогу хоть немного его утешить. Моря знают, как отчаянно он будет в этом нуждаться.

— Ларк принял решение самостоятельно, — цедит он сквозь зубы. И это всё, что он, по-видимому, готов сказать. Он машет рукой, словно отгоняя меня. Пираты и их нелепые традиции. Ларк недостаточно взрослый, чтобы понимать последствия своих действий. Неужели они не могут пойти против его решений, когда они угрожают жизни? Неужели никто не хочет брать на себя ответственность за смерть этого мальчика?

Проклиная всё на свете, я возвращаюсь в жилые помещения. Мое некогда прекрасное платье теперь насквозь мокрое и ледяное, а ветер пробирает до костей, заставляя тело бить в дрожи. С облегчением укрывшись от стихии, я открываю дверь в капитанские покои и закрываю ее за собой.