Это ведь добрый знак, верно? Хотя, конечно, мне безумно интересно, что именно она увидела…

— Мэллори! — позвала мама из гостиной. — Чай?

Я вышла и обнаружила накрытый стол. Мы уселись в крошечной обеденной зоне — я и родители — и принялись за сконы с густыми сливками и джемом. Классический британский «пятичасовой чай», хотя он и близко не стоял к тому, что подавала миссис Уоллес на Роберт-стрит.

Я хотела было это озвучить, но мы не обсуждали мой «круиз» с того самого дня у монумента, и я решила, что это неспроста. Родители дали понять, что верят мне, и мы двинулись дальше; им явно было некомфортно снова поднимать эту тему.

— Я всё думаю о твоей бабушке, — начала мама. — То есть, это и так понятно, но я об одном конкретном моменте. О том, как я сказала ей, что остаюсь в Канаде. Я так долго мучилась этим решением. Я…

Она взглянула на отца, потом снова на меня.

— Я чуть было не порвала с твоим папой, потому что не могла заставить себя сказать матери, что её единственный ребенок уезжает за океан навсегда.

Она взяла папу за руку.

— Это стало бы величайшей ошибкой в моей жизни, но это показывает, как сильно я переживала. Твоя Нэн была разочарована, это очевидно. Она надеялась, что мы вместе переедем в Шотландию. Но корни твоего отца были в Канаде, мои новые корни тоже, там были возможности, там я хотела быть. И именно это имело для неё значение — то, что я нашла свое место. Были телефоны, были самолеты, мы знали, что всё будет в порядке.

Мама поерзала на стуле.

— Но это навело меня на мысли о том, каково было семьям в прошлом. Когда прадедушка и прабабушка твоего отца эмигрировали в Канаду, это было навсегда. Ни телефонов, ни самолетов, ни денег на месячный вояж на пароходе. Люди уезжали и больше никогда не видели своих родных. Вся связь — только письмами. Я не представляла, каково это для родителей. Но теперь, когда у меня есть собственная дочь, я, кажется, понимаю. Мы хотим для тебя того же, чего моя мать хотела для меня: чтобы наш ребенок был счастлив и волен искать свою радость. Мы больше не растим детей для того, чтобы они присматривали за нами в старости. Мы растим их, чтобы они летали сами. Чтобы парили, если смогут.

Её глаза встретились с моими; в них блестели слезы, которые она быстро смахнула.

— Что бы держало тебя здесь, Мэллори? Что бы помешало тебе вернуться в 1869-й?

— Я не могу вернуться…

Она подняла руку, прерывая меня.

— Представь, что могла бы. Считай это мысленным экспериментом. Осталась бы ты здесь ради работы?

Я качнула головой.

— Ради друзей? Я знаю, их у тебя много, но я также знаю, что с по-настоящему близкими подругами детства ты почти не общаешься. Осталась бы ради них?

Снова «нет».

— Тогда представь, что ты можешь выйти в ту дверь, — она указала на вход, — и оказаться в 1869 году. Ты бы это сделала?

— Нет.

— Из-за нас.

Я отстранилась.

— Нет, просто… там много факторов. Это не мой мир и…

— А если бы ты могла выйти в ту дверь, но время от времени возвращалась бы сюда, и мы были бы здесь? Ты бы ушла тогда? — Её взгляд впился в мой. — Ответь честно, Мэллори. Ты бы ушла?

Горло перехватило, но я кивнула.

— Значит, мы — единственное, что тебя держит, — произнесла она с такой решительностью, будто подводила итог в финальной речи перед присяжными. Когда я попыталась возразить, она продолжила: — Твой доктор Грей не стал бы тебя держать, верно? Если бы он сидел здесь, а та дверь вела бы в двадцать первый век, он бы сказал тебе идти, потому что ты этого хочешь.

Я не ответила.

— Ты можешь сказать, что он просто не хотел терять ценную ассистентку, но дело не в этом. Совсем не в этом. И всё же, если бы путь открылся, он бы велел тебе уходить. Зная, что никогда больше тебя не увидит, он бы этого пожелал, потому что не стал бы тебя связывать. Твое счастье для него важнее, чем любая радость, которую ты могла бы ему принести.

Её взгляд снова скрестился с моим.

— С нами то же самое, Мэллори. Мы растили тебя для полета. И мы хотим видеть, как ты паришь… даже если это значит, что ты оставишь нас позади.

Я люблю своих родителей за эти слова. Потом было много слез. Всё это лишь гипотезы, никакой «двери» для меня не существует, но мне было важно знать, что они отпускают меня, даже понимая, что я могу никогда не вернуться.

Когда слезы высохли, а чай закончился, я сказала:

— Мне пора позвонить сержанту. Нужно обсудить мое возвращение на службу.

— Не торопись, — папа начал собирать чашки. — Сначала нам нужно попробовать вернуть тебя в 1869-й.

Я уставилась на него, уверенная, что он шутит. Хотя внутри всё сжалось от мысли, что это была бы очень жестокая шутка, а папа никогда не бывает жестоким.

Мама поморщилась и вздохнула.