«Ты собираешься на свидание или ключи выбивать?»

Молчи.

Я толкаю дверь.

Внутри тепло. Даже жарко. Печка наверняка на всю мощь включена. Я сразу чувствую, как мороз отпускает, а по коже бегут мурашки — то ли от перепада температуры, то ли оттого, что я вижу.

Мирон стоит посреди комнаты. Без футболки. В одних джинсах, низко сидящих на бёдрах.

Господи.

Он повёрнут ко мне боком, разглядывает что-то на столе, и его торс — это… это преступление против человечности.

Широкие плечи. Грудные мышцы — будто их лепил скульптор, который знал, что делает. Пресс — кубиками, даже при таком освещении видны все эти линии, впадины.

Шрам на ключице спускается вниз, теряясь где-то на груди.

Руки. Огромные. Жилы венами обвивают бицепсы.

«Ох, — выдыхает внутренний голос. — Ох, мамочки. Вот это я понимаю — встреча с прекрасным».

Я не могу отвести взгляд. И ненавижу себя за это.

— Заснула там? — раздаётся его голос. С хрипотцой. Бархатный такой.

Мирон поворачивается ко мне, и я вижу его лицо. Усмешка. Взгляд скользит по мне, оценивающе, как будто он меня раздевает.

— Чего стоишь, как неродная? Проходи.

Я делаю шаг. Стараюсь смотреть ему в лицо, а не на… это всё.

«Но он же сам напрашивается! Ходит тут без футболки, как в тренажёрке!»

— Ты… — голос срывается. Я прокашливаюсь. — Ты не замёрз?

Отлично, Ариана. Лучший вопрос, который ты могла задать сбежавшему зэку. Мирон усмехается, проводит ладонью по груди — медленно, как будто невзначай.

— Я горячий, красотуля. Очень. Хочешь проверить?

«ДА!» — внутренний голос орёт так, что у меня голова раскалывается.

— Нет! — рявкаю я. — Я пришла за ключами. От машины.

— А, — Мирон кивает, будто это само собой разумеющееся. — Ключи. Ну, допустим, они у меня.

Он отходит от стола, и я замечаю, что джинсы сидят на нём просто неприлично низко. Видна полоска живота ниже пупка.

«Там есть дорожка волос, — замечает внутренний голос. — И она ведёт вниз».

Я зажмуриваюсь. Открываю глаза. Мирон уже стоит ко мне ближе, чем надо.

— Где они? — спрашиваю я максимально спокойно. — Ключи.

Мужчина хлопает себя по карманам. Задним. Потом боковым. Потом его рука замирает на переднем кармане джинсов.

Там, прямо на ширинке.

— Здесь, — говорит он. — В переднем.

Я смотрю на карман. На то, что под ним. И чувствую, как лицо заливается краской.

«Ух, какой... любит ролевые игры!»

— Вытащи их, — цежу я сквозь зубы.

— Не могу, — Мирон пожимает плечами, и его мышцы перекатываются под кожей. — Руки заняты.

Он и правда скрещивает руки на груди. Бицепсы напрягаются, вены вздуваются.

— Ничем твои руки не заняты! — возмущаюсь я.

— А я говорю — заняты. Держу себя, чтобы тебя не схватить. Так что… — он кивает на свои джинсы. — Давай, куколка. Сама можешь достать.

Я смотрю на карман. На его ширинку. На выпуклость под джинсовой тканью, которая, кажется, стала больше.

«Он возбудился, — констатирует внутренний голос. — Наш мужлан возбудился, глядя на тебя».

— Это… это неприлично! — выдавливаю я.

— А что ты хотела? Я зэк. Я не знаю слова «прилично».

Мирон делает шаг ко мне. Прямо в моё личное пространство. Я чувствую жар его тела — даже через куртку. Пахнет от него дорогим парфюмом и чем-то ещё… мужским. Пряным.

— Давай, Арианна, — шепчет он почти ласково. — Не бойся. Я кусаюсь только по просьбе.

«А я прошу! — вопит внутренний голос. — Я очень громко прошу!»

— Я не полезу к тебе в штаны! — заявляю я громко, хотя голос предательски дрожит.

— Тогда ключей не видать, — спокойно отвечает Мирон. — И машина твоя не заведётся. У меня штучка есть, без которой она не поедет. Даже если ключ в замке.

Он ухмыляется, и я понимаю, что он не врёт.

«Попала, ханжа. Попала по-крупному».

— Ты… ты мерзавец! — шиплю я.

— Слышал уже.

Я смотрю на карман. На его джинсы. На свои дрожащие руки.

— Закрой глаза, — говорю я.

— Чего?

— Закрой глаза, говорю! Или я не полезу!

Мирон смеётся. Низко, раскатисто. Но глаза закрывает. И на лице застывает предвкушающая ухмылка.

«Давай его это... Пока он не видит? Это даже за изнасилование считаться не будет».

Рука тянется к карману. Я стараюсь не смотреть, куда лезу. Пальцы нащупывают что-то твёрдое — ключи.

Но вместе с ними я касаюсь чего-то ещё.

Горячего. Твёрдого. Пульсирующего.

«О господи, — внутренний голос переходит на шёпот. — Да!».

Я отдёргиваю руку, как ошпаренная. Лицо горит так, что, наверное, можно яичницу жарить.

Мирон открывает глаза. В них — торжество. И голод.

— Не то взяла, красотуля, — говорит он хрипло. — Попробуй ещё раз. Только аккуратнее.

— Ты… — я задыхаюсь. — Ты специально! Там нет ключей!

— Есть, — он спокойно кивает. — Глубже просто лежат. Нужно пошарить.

«Он хочет, чтобы ты полапала его член!»