— Мне было тридцать семь, и с каждым днем, который я проводила одна, я всё острее чувствовала, как тикают мои биологические часы. И вот однажды, когда я работала в Греции, в мою клинику принесли этого мальчика — совсем крошечного, только что осиротевшего, такого худенького и слабого.

Ее глаза сияли при каждом слове, словно она всё еще могла представить ту сцену у себя в голове.

— Тогда я решила, что мне не нужен мужчина, чтобы помочь вырастить ребенка, и я усыновила его.

Мои брови взметнулись вверх, когда я представила, каково это было — принять такое решение. Растить ребенка — это далеко не просто; я знала это слишком хорошо. Как бы сильно я ни любила Луи, я не могла сказать, что забота о нем в основном в одиночку была тем, чего я хотела от своей жизни. И поэтому, услышав, что она сделала выбор, похожий на тот, который пришлось сделать мне несколько лет назад, я ощутила еще более глубокую связь с ней.

Впервые за долгое время мне показалось, что я нахожусь именно там, где и должна быть.

Маттиас

Ударив по клаксону своей «Ауди», я тихо выругался сквозь зубы и откинул голову на подголовник. Чёртов портлендский трафик. Я выскочил из самолета после последней поездки так быстро, как только мог, но это никак не помогло избежать вечерней пробки на шоссе.

С ней всё в порядке. Всё прошло хорошо. Тебе бы позвонили, если бы что-то случилось.

Я был рациональным человеком. Всегда умел разобраться в любой ситуации. Знал факты. Понимал, что, скорее всего, происходит дома, а точнее, чего там не происходит. И всё же я волновался, как настоящая наседка — что было почти иронично, учитывая, что именно она была моей наседкой больше двадцати семи лет. Но после того, что случилось в прошлом году, невозможно было не тревожиться.

Машина передо мной резко остановилась, как и все остальные автомобили на мосту. Я громко вздохнул, а затем выключил радио. Даже Вивальди сейчас не мог помочь.

Когда я уехал утром, я позаботился о том, чтобы сказать Доре, сиделке моей матери, проработавшей у нас последние два с половиной года, чтобы она обучила Аделаиду всему, что та знала о здоровье и потребностях моей матери. Я также дал ей право уволить Аделаиду, если та покажется ей недостаточно компетентной. Хелен, возможно, и сказала, что эта молодая женщина — та, кого она хочет, и я уважал ее желание в этом вопросе, но я не буду столь снисходителен, если получу хоть какой-то знак, что Аделаида не справляется с работой. Я скорее вынесу гнев матери, чем допущу другой исход.

За окном вода простиралась до самого горизонта, сверкая под яркими лучами раннего весеннего солнца. Этот бесконечный вид на глубокий синий цвет и мягкие волны должен был бы успокоить меня, но в тот момент он лишь напоминал о расстоянии, которое, как мне казалось, отделяло меня от моего дома. Бесконечном расстоянии.

Через пятнадцать минут движение очистилось — наконец-то увезли какую-то разбитую машину — и я смог мчаться домой, превышая скорость на десять миль в час. Когда я подъехал к въезду, то заметил, что ни одной другой машины нет. Странно. Я был уверен, что Дора приехала этим утром на своей красной Королле.

Я поспешил вверх по ступенькам и открыл входную дверь, сразу же нахмурившись, когда услышал громкую поп-музыку, доносившуюся из динамиков. Я быстрым шагом направился в гостиную, и у меня вытянулось лицо, когда я увидел мать, сидящую в своем кресле, рядом с Аделаидой на диване, — они громко смеялись, а между ними стояла миска с попкорном.

— И что же сказала его жена? — спросила Аделаида, прерываясь между приступами смеха.

— Она… — самой Хелен, казалось, было трудно подобрать слова от того, как сильно она смеялась. — Она сказала мне, что понятия не имеет, как огурец залез так глубоко. Аделаида снова расхохоталась, откинув голову назад, ее грудь вздымалась, а рука была прижата к губам. Когда Хелен перевела дух, она продолжила: — Она была такая красная. Она явно знала, как туда попал огурец!

Я прочистил горло. Они повернулись в мою сторону, и их смех быстро угас, словно одного моего присутствия было достаточно, чтобы погасить всё веселье. Дело было не в том, что мне не нравилось видеть мать такой счастливой — нравилось, — но я не думал, что именно такого стоит ожидать от отношений между сиделкой и ее пациенткой. Дора всегда была мила и учтива с моей матерью, но я никогда не видел, чтобы она вела себя с ней так дружелюбно.

Секундочку.

— Где Дора? — спросил я. Мой голос, возможно, прозвучал резче, чем мне хотелось бы.

Я посмотрел назад, убеждаясь, что не пропустил ее, пока шёл на звук музыки и смеха. Когда я снова повернулся, чтобы взглянуть на них, Аделаида была уже на ногах, направляясь убавить звук пронзительной, задорной песни. Спасибо, господи.