Мне всегда казалось, что это кольцо — странное. Не то чтобы оно было уродливым; на самом деле оно было красивым. Не знаю, почему оно вызывало у меня такое любопытство, кроме того факта, что оно было… совсем не в духе моей матери. Хелен обожала высокую моду и изысканную одежду, поэтому всегда было странно видеть на ней это простое, ничем не украшенное кольцо.

Я всегда собирался спросить ее, откуда оно у неё и какая история за ним стоит. Она не стала бы носить нечто подобное, если бы вещь не имела для неё особого значения. Но я так и не спросил, и теперь я никогда не узнаю ответа.

Никогда не узнаю ответа.

Она была рядом всю мою жизнь. Я мог спросить ее в любой момент, и всё же я решил дождаться ее смерти, чтобы задаться этим вопросом. Потому что она умерла. Мертва.

Моя мать мертва.

И тут до меня дошло — словно удар бейсбольной битой по голове. Я больше никогда не увижу Хелен. Никогда не услышу, как она смеется над моими шутками, и не почувствую тонкий аромат духов, когда она проходит мимо. Ее больше нет.

Внутри меня вспыхнул огонь — в животе, в горле — и мне пришлось выпустить его наружу. Я закричал изо всех сил — закричал о том, что у меня было, и о том, чего у меня больше никогда не будет. Звук, вырывавшийся из меня, был надрывным, таким надрывным. Я кричал из-за Хелен, которая больше никогда не попадет на Фестиваль лобстеров. Я кричал из-за Аделаиды, которой снова пришлось кого-то потерять. И я кричал из-за самого себя — теперь одинокого.

Вот только я не был одинок, не совсем.

Вытащив телефон из кармана, я набрал номер единственного человека, который, возможно, чувствовал то же самое, что и я. Мне было уже плевать на то, что она натворила. Это вдруг показалось таким ничтожным по сравнению с той бездонной болью, в которой я тонул.

Как только на том конце ответили, я выдохнул с облегчением.

— Ты можешь приехать?

Сейчас, когда я чувствую себя слабее, чем когда-либо, когда по спине бежит озноб, а изнутри меня душит кашель, единственное, о чем я могу думать — это то, через что тебе придется пройти через несколько дней. Мне невыносимо осознавать, что я стану причиной твоих страданий. Но единственный луч света, который я вижу во всем этом, — это знание, что рядом с тобой кто-то будет, что бы ни случилось.

Как и всегда, полагаю, мы можем выжать из этой ужасной ситуации какой-нибудь стоящий "Совет от Хелен". Итак, слушай.

Окружай себя хорошими людьми. Теми, кто будет рядом, чтобы собрать тебя по кусочкам, когда ты столкнешься с трудностями. Теми, кто останется с тобой и в горе, и в радости, сквозь палящий зной и разрушительные метели. Теми, кто будет рядом не только на вечеринках в честь дня рождения или на фейерверках Четвертого июля, но и на похоронах, на приемах у врача и в те дни, когда ты просто не сможешь заставить себя встать с кровати.

И моё сердце наполняется спокойствием от знания, что — осознаешь ты это или нет — ты уже нашел таких людей. Какие-то новые связи появятся с годами, какие-то старые сойдут на нет, но я знаю, что ты никогда не будешь один. Это всё, на что я могла надеяться, и теперь моё желание исполнилось.

С любовью,

Хелен

24

Аделаида

— Пожалуйста, пусть с ним всё будет в порядке, — повторяла я про себя как мантру, перепрыгивая через ступеньку на крыльце. Маттиас повесил трубку, так и не объяснив, что происходит. Я лишь успела отвести Луи к миссис Чжу, прежде чем рвануть к автобусной остановке. Отец предлагал присмотреть за ним, но я пока не чувствовала, что готова к этому. Всему свое время.

Небо надо мной темнело, солнце зависло прямо над кромкой воды. На подъездной дорожке не было машин, кроме «Ауди» Маттиаса. Все вероятно, уже разошлись.

Постучав в дверь, я обхватила себя руками; по телу пробежала дрожь. Голос Мэтта в трубке было невозможно разобрать. Каким я увижу его, когда дверь откроется?

Ответ я получила спустя несколько секунд. Мэтт смотрел на меня тяжелым взглядом; челюсти были крепко сжаты под темной бородой, темные волосы взъерошены. Черная классическая рубашка, в которой он был на похоронах, помялась, а ее подол был наполовину заправлен в брюки, наполовину выпущен.

Я сделала шаг ближе, не доверяя своему голосу и не решаясь произнести ни слова. Отсюда я чувствовала запах его одеколона — легкий, мускусный и такой невероятно мужской. На мгновение я прикрыла глаза, чтобы глубоко вдохнуть его, вспоминая времена, когда могла чувствовать этот запах почти каждый день. Когда я снова взглянула на него, его лицо было непроницаемым. В глазах не читалось ни тени эмоций, ни единого чувства не застыло в чертах лица. Но стоило мне сделать еще шаг, как его нижняя губа дрогнула.

Сделав последний шаг к нему, я обхватила его руками. Это прорвало плотину, сдерживавшую воду. Его руки мгновенно легли мне на спину, бицепсы сомкнулись вокруг моего тела так крепко, что я едва могла дышать.

— Всё хорошо, Мэтт. Я здесь.