И нам срочно нужно обсудить то, что я увидела в Хитборне... но сначала я должна сделать кое-что, что не может ждать.

Я оглядываюсь вокруг на море могил, вдыхая то, что, вероятно, было моим любимым запахом с детства: сырую землю. Вините в этом бесчисленные часы, которые я провела здесь с бабушкой. Это, по сути, наш общинный огород.

Видите ли, общее описание нас как «темнокровных» — в лучшем случае, примитивное. Так же, как и представление чистокровных о смерти. Как мы это видим: Смерть — это сад, а мы — его садовники.

Возьмите этот двор, например. Он полон цветов и семян, которые продолжают давать... если знаешь, где их найти и как использовать. Если не знаешь или ошибаешься... что ж, скоро узнаешь.

Я пробираюсь к надгробию, где лежит моя бабушка. Эстер Эсме Салем. Она умерла до моего рождения, поэтому родители дали мне ее второе имя в ее честь. И я прихожу поговорить с ней почти каждый день с тех пор, как научилась говорить.

Я становлюсь на колени у ее надгробия, вытаскиваю маленький нож с пояса и режу ладонь. Я размазываю свою кровь по ее имени, высеченному в камне. Маленький кровяной цветок, изящный, как глубоко-багровый гибискус, расцветает в почве рядом со мной, и я закрываю глаза.

В моем мысленном взоре появляется череп, изящный череп моей бабушки, лежащий в земле подо мной. Она кивает, и ее призрачный голос, одновременно далекий и интимно близкий, наполняет мои уши: *«Спасибо, дитя.»* Надеюсь, мой подарок поднимет ей настроение к следующему разу, когда я ее позову.

Потому что, естественно, ничего не бывает бесплатно.

Если, конечно, ты не продал нам свою душу, как глупый чистокровный. Тогда ты, в общем, в дерьме.

Я убираю кинжал и спешу к лесу.

Глава 3

Когда я достигаю нашей семейной хижины, ее увитый плющом фасад возвышается холодный и неподвижный. Ни огней, ни движения.

— Мама? Джакс? — зову я, гадая, не пошли ли они в подвал. Не могу представить, зачем бы они это сделали, когда наш десятифутовый обеденный стол вполне подошел бы для домашнего лечения.

Огни также выключены в доме моей тети, дяди и трех двоюродных братьев и сестер, который стоит рядом с нашим. Но этого и следовало ожидать: все они были отправлены, вместе с моей младшей сестрой Бринн, в качестве экстренного подкрепления в Ковен Бладбейн три дня назад после нападения чистокровных.

Тяжелые гобелены, выстилающие наш вход, словно поглощают тот слабый лунный свет, что проникает внутрь, их вышитые сцены древних битв магов растворяются в полумраке.

Мой взгляд ненадолго, но неизбежно скользит к единственной фотографии, стоящей на каминной полке — лицо моего отца застыло во времени, его резкие скулы отбрасывают тени на черты, так похожие на мои; его серые глаза хранят секреты, которые мне никогда не узнать.

Он ушел в Тарнхоллоу — молодой ковен чистокровных в пятистах милях к востоку от Даркбирча — тринадцать лет назад, когда мне было десять лет. Это должна была быть рутинная разведывательная миссия, но он так и не вернулся. Бладбейн и два других соседних ковена помогли нам отправить следопытов, но единственными ответами, которые мы когда-либо получали, были слухи, доходившие до нас о погребальных кострах, горящих на площади Тарнхоллоу.

Годами моя мать приходила на это самое место каждый вечер и смотрела на его фотографию. Она никогда не говорила этого вслух, но мы все знали, что она ждет. Честно говоря, я тоже ждала. Даже после того, как мы перестали зажигать душевные фонари, и когда шрамы ритуала связи на моем запястье перестали болеть, магия ушла, остыла. В некоторые ночи мне все еще снится дым, вьющийся на далеком горизонте, и я задаюсь вопросом, предпочел ли его дух загробную жизнь нам — или чистокровные нашли способ гарантировать, что он *не сможет* вернуться к нам даже в призрачной форме.

Я выдыхаю. В любом случае, это уже не важно.

Я отрываю взгляд от картины. *Сосредоточься.*

Джакс.

Моя мать, должно быть, сразу отвезла его в лазарет, значит, его состояние хуже, чем я думала. Айсандер, вероятно, сопровождал их обоих туда.

Я смотрю на часы. До рассвета еще несколько часов. Я забегаю в свою спальню и бегло оглядываюсь по ее скудному интерьеру. Я почти не проводила здесь времени с тех пор, как переехала в общежития академии. Я хватаю свой старый кнут из змеиной кожи с серебряным лезвием на конце, который стоит в белой фарфоровой вазе за дверью, и спешу обратно из дома.

Даркбирч всегда дик, но когда солнце садится, существа, которых мы приютили, сбрасывают последние претензии на цивилизованность.

Тропа к лазарету протянулась передо мной, лента земли, отлитая в мерцающем свете фонарей. Десять минут. Вот сколько это должно занять. Но леса в этой области голодны, и, сделав двадцать шагов, я уже слышу топот лап и влажное хрипение чего-то, что дышит слишком тяжело, слишком близко.

Я медленно поворачиваюсь.

Красные глаза парят в темноте. Зубы поблескивают, как осколки стекла.

Сорен.