— Положить рельсы и впрямь дороже грунтовки, Ваша Светлость, зато возить по ним дешевле некуда, — отозвался Фишер, и уверенности в нём прибавилось. — По гладкому железу катить во много раз легче, чем по грунту, оттого и груз идёт несравнимо больший. Я видел ваши тракты, пока мы ехали сюла. Грузовик тащит от трёх до двадцати тонн полтора дня и жрёт горючее, требуя ремонта, а также еды и гостиницы для водителей и охраны. А одна такая сцепка по рельсам увезёт триста тонн за четыре часа. Разница не в разы, а на порядок.

Он перевёл дух и добавил тише:

— Это ведь не первый мой чертёж. Я рисовал такие давно, годами. Бирман называл это мечтой без адресата, — застенчиво пробормотал собеседник.

Затем осмелел и заговорил быстрее, увлечённо.

— Окупаемость такой линии — два-три года. А если мыслить шире… — Манфред выпрямился, впервые подняв на меня глаза. — Не одна линия. Сеть. Рельсовые пути, что свяжут крупнейшие города. Тягач тянет за собой длинный поезд вагонов, и по ним текут товары и люди. Не нужны больше грузовые конвои с их грабительскими ценами, не нужны недели в дороге. Скорость и отдача вырастают так, что нынешние перевозки начинают казаться телегой рядом с корветом.

— Откуда взял? — спросил я. — Сам додумался или подсмотрел где?

— И то, и то. — Он чуть улыбнулся, неловко. — Сама мысль о локомотиве, о тягаче, что катит состав по рельсам, стара, Ваша Светлость. Её придумывали задолго до меня и не единожды. Самый первый её вид — паровоз. Котёл, топка, пар вместо двигателя. За паровозы брались в разные века, чертили, строили опытные машины, кое-где пускали их по коротким заводским веткам. И всякий раз дело глохло.

Он качнул головой и развёл руками.

— Рельсы дороги, а вести их некуда. При нынешней раздробленности земель ни одна длинная линия не окупалась: проложишь тридцать километров и упрёшься в чужую границу. Оттого паровоз и заглох, едва народившись. Машина была недурна, да приткнуть её оказалось некуда: ни смысла, ни цели.

Я слушал, не перебивая, и вёл взглядом по чертежу, по металлической туше на рельсах.

— Я и взял ту самую старую паровозную мысль за основу, — продолжил Фишер твёрже, — да выбросил из неё котёл с углём. Тот двигатель внутреннего сгорания, о котором я уже сказал, проще паровозного котла: ему не нужны ни вода, ни угольные склады вдоль всего пути, ни кочегары у топки. Принцип же остался прежний, локомотив тянет за собой длинную вереницу вагонов по железу. В Европе и сейчас есть такие короткие пути, почти игрушечные, в пяток километров. Связывают шахту со складом, рудник с пристанью. Только ходят по ним не поезда, а самоходные тележки с двигателем, автомотрисами их зовут. Ползают туда-сюда. — Фишер снова развёл руками. — А вырастить это, сделать большим, связать рельсами не шахту со складом, а город с городом — на такое за все века никто так и не замахнулся.

Н-да… Дайте умному человеку подвал, чернила и четыре года одиночества, и он либо тронется умом, либо изобретёт железную дорогу. Фишер, судя по чертежам, успел отчасти и то и другое.

Слушая его, я думал вовсе не про окупаемость.

Я думал про человека, у которого отняли годы, заперли под землёй и едва не отняли последнее, что у него оставалось, — жену и дочь. И всё это время он чертил поезда: в подвале, при скверном свете, в стол, без малейшей надежды, что кто-нибудь однажды развернёт эти листы и охватит разумом задуманное. Поезда держали его на плаву, когда держаться было больше не за что. Я смотрел на чертёж и видел транспорт. Он, выводя те же самые линии, мечтал о чуде, которое увековечит его имя и принесёт огромную пользу людям.

А потом во мне умолкло человеческое и заговорило государево. Трамваи в Московском Бастионе я видел своими глазами, эти обтекаемые серебристые вагоны на рельсах под проводами; видел и вагонетки в собственной шахте, да только смотрел на то и на другое как на дело привычное, не давая себе труда свести их в одно. А тут сутулый рижанин разложил ту же мысль, доведённую до её логического конца, и я разом охватил весь размах.

И первым делом я понял, почему до сих пор не легло ни одной такой железной нитки. Додумывались до неё, как и сказал Манфред, многие. Беда была не в скудости ума, а в том, что под всяким, кто примеривался всерьёз, разверзалась одна и та же яма.

Раздробленность земель, на которую напирал Фишер, была лишь верхним уровнем этой ямы. Ни один купец в здравом уме не закопает состояние в полотно, чья окупаемость висит на настроении пятерых правителей разом: нынче сосед пропустил твой состав, назавтра задрал пошлину втрое или запер межу из-за пустяковой обиды. Пять князей не сговорятся, который нынче час, а тут от них требовалось столковаться о ширине колеи. Это рижанин понимал и со своего чертёжного табурета.