Права он не имел. Указ о ликвидации частных застав вышел ещё месяц назад, и Шубин его видел, читал и засунул в нижний ящик комода, под стопку старых газет. Указ — бумага, бумага всё стерпит, а деньги нужны сейчас.

Застава заработала к среде. Первыми через неё проехали трое возчиков с мукой из Суздаля — заплатили по алтыну, не споря, потому что так было при Тюфякине, при батюшке Тюфякина, при дедушке дедушки Тюфякина, и мысль о том, что может быть иначе, в их головах не помещалась. Следом проехал мелкий купчишка с тремя телегами горшков, отдал шесть алтынов и выругался, но негромко. К пятнице через заставу прошло полтора десятка телег, и Фомка притащил Авксентию Мамонтовичу три рубля серебром и горсть медной мелочи.

Шубин пересчитал выручку, спрятал в шкатулку и улыбнулся впервые за несколько недель.

***

Катастрофа пришла без предупреждения, как и положено катастрофам.

Середина мая. Обыкновенный будний день, ничем не отличимый от сотен предыдущих: купцы торговали, мужики пахали, чиновники строчили бумаги, солдаты стояли на постах, маги поддерживали барьеры и порталы, и мир вращался по накатанной колее, уверенный в собственной прочности, а потом перестал вращаться.

Некроэнергетический импульс Абсолюта Хлада обрушился на мировую портальную сеть, как кузнечный молот на стеклянный шар. За четыре часа погасли порталы всех континентов — каскадом, один за другим, словно из гирлянды выдернули провод. Следом лёг Эфирнет. Следом — магическая связь целиком: мнемокристаллы, менгиры, ретрансляторы, даже простенькие магофоны — всё замолчало за одну ночь.

Четверо суток мир жил без мгновенного сообщения. Княжества, привыкшие к тому, что весть из Москвы до Владимира добирается за секунду, вдруг обнаружили, что конный нарочный тратит на ту же дорогу двое суток. Биржи встали, торговые караваны замерли на перекрёстках, не зная, куда ехать, потому что заказчики замолчали, дипломаты, застрявшие в чужих столицах, метались по приёмным, не имея связи с домом. Люди, угодившие в порталы в момент сбоя, погибли. Тела обнаружили позже, частично материализованные, вплавленные в камень приёмных арок, или не обнаружили вовсе.

Потом порталы начали возвращаться, но Детройт молчал. Аура Абсолюта глушила его, как мёртвая зона глушит радиосигнал. С князем Платоновым не было связи — ни магофонного звонка, ни письма, ни короткой записки через третьи руки. Князь, уехавший за океан с торговой делегацией, канул в Лету.

Первые слухи пришли во Владимир с купцами из Нового Амстердама. Рассказывали путано, перебивая друг друга и привирая на каждом перекрёстке: в Детройте Абсолют, классификация подтверждена, тварь вылезла из портала прямо в городе, стены пробиты, заводской квартал в руинах. Безумный русский князь полез на Абсолюта лично — тут все сходились. А дальше начиналось враньё.

Во владимирском трактире «Три щуки» засаленный приказчик, промотавший обоз и заливший горе крепким, рассказывал, захлёбываясь, что двоюродный брат его кума вернулся из Нового Амстердама и видел, как тело князя стоит в кратере, промёрзшее до костей, и Абсолют его не тронул, а выставил на обозрение, точно чучело. Через три дня этот же рассказ, дойдя до Суздаля, оброс деталями про разломанное вдребезги тело князя, которых приказчик не упоминал, а ещё через два дня в Костроме к замороженному князю прибавился ледяной столб до неба. Враньё множилось и густело, но сердцевина у него была одна и та же: Платонов молчит.

Шесть княжеств висели на нём, и от него вторую неделю не доходило ни звука. Живой Платонов нашёл бы способ подать весть. Значит…

Это недосказанное «значит» на базарах договаривали шёпотом, а в канцеляриях — молча, глядя на казённые бумаги, которые некому было подписывать. Вдовий траур, смена хозяина, время пересидеть — или время действовать? Выводы зависели от того, кто думал.

***

Солнце заливало Суздаль мягким майским светом, пробиваясь через молодую листву вязов, и нарядные домики с резными наличниками выглядели так, словно ничего не произошло. В трактире «Золотой петух» на углу Торговой площади помещик Кузьма Рябов из Заречного тянул пиво и рассказывал хозяину, что поставил заставу на перекрёстке у Сухого лога. Три мужика с винтовками, алтын с подводы, два алтына с каретного экипажа.

— Шубин поставил, и ему ничего, — втолковывал Рябов, вытирая пену с усов. — Значит, и мне можно. Дорога по моей земле проходит, я её и содержу. Мосток через канаву — мой, колеи засыпать — мне. Почему я должен бесплатно пускать каждого бродягу?

Хозяин трактира кивал, подливал и запоминал. Возчики, которые через ту заставу ездили, ругались, плевались, платили и ехали дальше. Привыкли. Оспаривать права помещика мужику не по чину, а жаловаться — кому? Воевода суздальский завален бумагами, до нижнего ящика руки не доходят. Из Владимира никто не едет.

***