Кириллу отвели комнату в восточном крыле — небольшую, с низким потолком и окном, выходящим на реку. Вероника принесла ему чистое бельё, сама отвернулась, пока он переодевался, а потом села на край кровати и долго смотрела на него, не мигая.

— Ложись, — сказал Кирилл.

— Я посижу, — ответила она. — Пока не уснёшь.

— Я усну быстро. Я почти не живой.

— Тем более.

Он лёг. Простыни были холодными, накрахмаленными, пахли лавандой. Кирилл закрыл глаза и провалился в сон не постепенно, а мгновенно, как камень в чёрную воду.

И там, во сне, его уже ждали.

Сначала казалось, что он всё ещё в экипаже. Те же толчки, та же мгла за окном. Но потом пол ушёл из-под ног, и Кирилл понял, что падает. Не вниз — внутрь. В себя. Туда, где пульсировала чернота седьмого источника, запечатанного в груди, как бомба с часовым механизмом.

Он приземлился на холодный пол.

Знакомый пол.

Зал под Зимним дворцом.

Но не тот, где был источник. Другой — его отражение, вывернутое наизнанку. Здесь стены были не серыми, а чёрными, и вместо рун по ним текли вены. Живые, пульсирующие, полные той самой тьмы, что вилась внутри Древного. В центре зала, на троне из костей, сидел он.

Теперь Древный выглядел иначе.

Не туманный. Не скользкий. Плоть его обрела плотность, лицо — черты, и Кирилл с ужасом узнал в них собственное отражение, только старое, изъеденное временем и злобой. Те же скулы, тот же разрез глаз, но глаза — не багровые, не зелёные. Пустые. Как источник. Как вечность.

— Здравствуй, — сказал Древный. Голос его звучал прямо в черепе Кирилла. — А я говорил, что мы ещё встретимся.

Кирилл попытался двинуть рукой — и не смог.

Тело не слушалось. Там, наяву, оно лежало на кровати в усадьбе Воронцова, дышало, моргало, сжимало пальцы — но здесь, во сне, он был парализован. Грудная клетка не поднималась. Глаза не закрывались.

— Что ты делаешь? — спросил Кирилл. Губы не шевелились, но Древный слышал. Или читал прямо в мыслях.

— Забираю то, что моё, — ответил тот. — Ты думал, что запечатал меня? Ты поглотил источник и думал это конец. Ты пригласил меня в гости . Дверь открыл сам.

Древный поднялся с трона. Шаг — и он оказался в двух шагах от Кирилла. Ещё шаг — и его лицо нависло над ним, холодное, тяжёлое, как надгробная плита.

— Ты спишь, — прошептал он. — А во сне воля слабеет. Во сне меридианы расслаблены. Во сне я могу делать с тобой всё, что захочу.

Он протянул руку — и та вошла в грудь Кирилла.

Боли не было. Был холод. Абсолютный, космический холод, который не сравнится ни с горным, ни с ледяной магией Вероники. Это был холод отсутствия. Холод пустоты, в которой нет ничего — ни тепла, ни времени, ни надежды.

— Ты будешь моим, — сказал Древный. — Не сегодня. Не завтра. Но скоро. Я буду подтачивать твою волю каждую ночь. Каждый раз — чуть глубже. И однажды ты проснёшься, но главным уже буду я.

И тогда Кирилл разозлился.

Не от страха. От усталости. Той самой, глубокой, древней, которая не имеет ничего общего с мышцами и костями. Он устал быть тем, кого пытаются сломать. Устал быть полем битвы. Устал быть тем, кто платит.

— Ты во мне, — сказал он. — И мне решать где тебе быть. И это моё тело.

Он не знал, откуда взялись силы. Может быть, от Вероники, которая сидела рядом наяву и держала его за руку. Может быть, от Кузьмы, который спал этажом ниже и на всякий случай разложил вокруг кровати защитные печати. Может быть, от самого камня этой усадьбы, который помнил времена, когда магии не боялись, а умели с ней жить.

Кирилл поднял руку.

В этом сне, в этом чёрном зале, где гравитация принадлежала Древному, он всё же согнул локоть. Медленно. С хрустом, будто ломая собственные кости.

— Не может быть, — сказал Древный.

Древний дёрнулся назад, но Кирилл перехватил его запястье. Пальцы сомкнулись на чужой, ледяной плоти, и в этом касании он вдруг понял то, чего не понимал раньше. Древный был не сильнее. Он был просто старее. И он ничего не создал — только паразитировал на источниках, высасывая силу из тех, кто думал, что заключает с ним сделку.

— Ты ничего не забираешь, — сказал Кирилл. — Я сам решаю, кому здесь быть.

Багровый свет вспыхнул в его груди — и ударил в лицо Древного. Следом — зелёный, из пятого источника, холодный, как воля. Потом золотой, живой, как смола. Все шесть запели, закричали, переплетаясь, и седьмой — тот, что спал внутри — дёрнулся, пытаясь примкнуть к хору.

Древный заорал.

Не от боли — он не чувствовал боли. От бессилия. И от того, что впервые за тысячу лет кто-то посмел не подчиниться.

— Ты пожалеешь, — прошипел он, тая, как дым, отступая вглубь, в темноту, из которой пришёл. — Ты не знаешь, на что я способен. Ты не знаешь, что я сделаю с тобой.

— Узнаю, — ответил Кирилл. — Но не сегодня.

Он выдохнул — и проснулся.

Вероника сидела на краю кровати, вцепившись в его руку побелевшими пальцами. Её лицо было мокрым — то ли от слёз, то ли от испарины, выступившей от напряжения. Рядом, в дверях, стоял граф с подсвечником и лицом, на котором читалась его тревога!