Не знаю, почему я чувствую себя так. Я знала, чем занимается Роуэн, с того дня, как он вошёл в мою комнату. Я знала, что он убийца. Так почему же правдивость его цифр вызывает у меня такие противоречивые чувства? Их так много, что я должна ненавидеть его и бояться, а не хотеть, чтобы его руки снова касались меня. Эти руки убили более двухсот людей. Да, именно так — числа в сердце Роуэна давно перешагнули отметку в двести. Я знаю, что я должна чувствовать, но я не чувствую этого. Да, я ненавижу то, что делает Роуэн, но после восьми лет, прожитых в аду, могу честно сказать, что убила бы Ренцо, если бы увидела его сейчас, не моргнув глазом и ничего не почувствовав. Может быть, внутри я такая же, как Роуэн, и мне просто нужно выпустить это наружу. Жаль, не могу поговорить с кем-нибудь, потому что разговоры с самой собой только всё усугубляют. Моя голова вот-вот взорвётся. Возможно, это из-за вина. Мне необходим сон, но каждый раз, когда закрываю глаза, чувствую губы Роуэна на своих, его руки скользят по рисункам на моей коже, и я знаю, что это то, чего я хочу. Мне просто нужно решить, смогу ли я полюбить убийцу, и может ли убийца полюбить меня в ответ. Может ли он вообще любить? Может ли Роуэн любить меня и при этом оставаться холоднокровным, бесчувственным убийцей?

Я задремала, но мой сон был беспокойным и прерывистым, наполненным снами о Роуэне, моём прошлом и о разрушенных жизнях моих детей. Я ворочаюсь и пытаюсь уснуть, но это бесполезно — уже вижу, как солнце начинает подниматься над холмами вокруг нас; я даже не закрыла шторы прошлой ночью. Голова пульсирует от вина и слишком большого количества мыслей, когда сажусь на кровати. Я громко стону, встаю и иду в душ. На мне всё ещё ничего нет, и я останавливаюсь перед зеркалом, любуясь человеческим холстом, которым стала. Теперь, когда татуировка полностью зажила, я чувствую, как стала собой, настоящей. Новые свежие работы будут ужасно болеть в душе, но это боль, которую я научилась любить за последние шесть месяцев. Подобно жжению вода пронзает мою кожу. Я встаю под струю горячей воды в стеклянной душевой кабине и позволяю воде смыть головную боль. Позволяю боли от татуировки забрать всё остальное, и на несколько мгновений мой разум полностью освобождается от тяжести, которая была там раньше. Я мою свои густые непослушные волосы и тщательно кожу. Всё ещё чувствую каждый шрам, но их больше не видно, только я знаю, что они есть. Я склоняю голову и молюсь. Да, молюсь Богу, который забыл обо мне на восемь лет. Может, теперь он вспомнил и видит. Если так, может быть, он позволит Роуэну полюбить меня.

Вода начинает остывать, прежде чем я выхожу из душа и вытираю себя и волосы. Я собираю их красной повязкой и надеваю красное платье с бретельками. Сегодня я не хочу одевать каблуки и вместо этого беру красные кеды. Нужно поесть, чтобы избавиться от пульсации в голове после вина, поэтому иду на кухню. Я нахожу её в идеальном состоянии. Роуэн, очевидно, прибрался после того, как я попросила его уйти прошлой ночью. Дверь на террасу открыта, я выхожу на утренний воздух, когда замечаю Роуэна спящим на шезлонге, всё ещё в джинсах с прошлой ночи. Его щетина немного отросла, а волосы растрепались, но, Боже мой, на него всё ещё невозможно не смотреть. Роуэн — настоящий мужчина, в нем нет ничего мальчишеского, и единственный раз, когда ты видишь маленького Роуэна, это когда на его лице появляется озорная улыбка. Я отвожу взгляд и возвращаюсь на кухню, чтобы приготовить что-нибудь на завтрак; пустая бутылка виски на полу рядом с ним говорит, что он будет нуждаться в ней больше, чем я.

Я почти закончила готовить завтрак, когда Роуэн вошел через дверь с террасы. Я уверена, его разбудил запах бекона, который я только что положила на сковороду. Я протягиваю ему чашку крепкого чёрного кофе через барную стойку и продолжаю готовить. Он делает глоток, а затем обходит кухню и подходит ко мне. Роуэн ставит свою кружку на стол и забирает лопатку из моих рук, прежде чем притянуть меня к себе и сказать:

— Доброе утро, красавица, — с той самой озорной улыбкой на лице. Он отпускает меня, все еще не уверенный в том, где мы находимся после прошлой ночи, и я возвращаюсь к своей готовке, прежде чем ответить ему. Его прикосновения всё ещё пугают меня, а желание их, черт возьми, парализует от страха.

— Доброе утро. Ты выглядишь дерьмово этим утром. — Я не могу сдержать смешок, глядя на его явное похмелье, но и из-за нервов, которые бушуют внутри, делая меня неустойчивой и взволнованной.

— Это не смешно. У меня голова раскалывается, и я чувствую, будто лижу наждачную бумагу. — Он хрипит, корча гримасу и показывая мне язык.

— Иди прими душ, Роуэн, а потом можешь приступить к сытному завтраку, который должен немного помочь. — Я протягиваю ему пузырек аспирина. Он одними губами благодарит меня и удаляется по коридору в ванную. Я возвращаюсь к готовке, но всё, о чём могу думать, — это ощущение его твердой груди, прижимающейся к моему телу, и его рук, обнимающих меня. Даже несмотря на похмелье и отвращение, он возбуждает меня, и я не знаю, что с этим делать. Знаю, что придётся поговорить с ним, но я ещё не готова. Мой мозг всё ещё осознает это. Мое сердце знает, чего оно хочет. На самом деле я уверена, что мое сердце хотело Роуэна с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать.