Я так рада, что сейчас одна. Не хочу видеть глаза Роуэна сейчас, когда он узнал мою правду. Какая же я слабая, что поддалась и рассказала ему, хуже того, показала, что сделал со мной Рензо. Я хочу умереть. Сейчас больше, чем когда-либо. Я просто хочу, чтобы все это закончилось. Меня нельзя исправить. Я не хочу, чтобы меня исправляли, я хочу умереть, по-настоящему умереть, а не так. Хуже всего то, что после того, как я попыталась покончить с собой, Рензо избил меня так сильно, что мой мозг просто не позволяет убить себя, даже если хочу этого, я пыталась, но не могу этого сделать. Страх перед тем, что произойдет, если меня снова каким-то образом спасут, хуже, чем просто не умереть. Страх, страх калечит меня. Боль больше не причиняет никакой боли, только физическую. Я уже привыкла к побоям, ожогам и лезвиям. Но страх, чувство ужаса от предвкушения этой боли — худшее чувство в мире даже сейчас. Здесь, в безопасности, в моем доме с Роуэном, я боюсь, что он узнает, что я жива, найдет и придет за мной. Он не мог убить меня сам, ублюдок, он нанял для этого Роуэна. Ему не нужно было нежелательное внимание убитой жены; несчастный случай было гораздо проще объяснить своим фальшивым друзьям и гнилой гребаной семье. Трус. Убитая жена плохо скажется на его драгоценном деловом имидже.

Стыд от того, что Роуэн увидел мое полуобнаженное тело, не так страшен, как то, как мой секрет стал его бременем и он превратился в его ярость и как это напугало его настолько, что он сбежал. И все же освобождение от моего секрета не освободило меня, как я думала. Я все еще хочу умереть. Я стыжусь своих шрамов и своего тела. Только на моем лице нет подписи Ренцо. Но шрамы на сердце и в мозгу будет труднее всего забыть. На самом деле физическая боль с годами превратилась в облегчение, потому что, если бы я чувствовала только боль, я могла бы игнорировать слова, пронзающие мою душу, и сокрушительную реальность потери шести детей. Физическая боль заставляла меня жить в этот момент только этой болью, каждый раз на некоторое время, прежде чем агония моей реальности возьмет верх над болью. В конце концов я насладилась этой болью до дрожи. Я молилась о физической боли, потому что знала, возможно, она меня убьет. Я хотела, чтобы мне было больно, потому что хотела умереть. Я слишком сломлена, чтобы меня можно было исправить.

Я, крадучись, возвращаюсь в свою комнату, переодеваюсь в какую-нибудь одежду и иду заниматься единственным любимым делом. То, что принадлежит только мне. Готовкой. Ренцо быстро понял, как сильно я люблю готовить, и запретил мне это делать. Он нанял повара и запретил мне появляться на кухне. Так он еще больше сломал меня. Но здесь я могу готовить столько, сколько захочу. Видит Бог, Роуэн ни черта не умеет готовить. В своем маниакальном кулинарном безумии я решаю приготовить для него настоящее блюдо. На кухне не так много ингредиентов, но любой стоящий повар может приготовить блюдо практически из ничего. Есть что-то такое в том, чтобы находиться на кухне, что переносит меня в другой мир. Я переворачиваю вверх дном жалкое подобие кладовки Роуэна и решаю приготовить простую пасту «Арабиатта» и простые блинчики с яблоками и корицей на десерт. В кладовке много виски и несколько бутылок вина из нашего поместья. Я открываю одну, чтобы приготовить, и ещё одну, чтобы выпить, пока готовлю. Роуэн явно питается только скотчем, поскольку, кроме него и нескольких ингредиентов, которые я набрала для приготовления пасты, здесь ничего нет; ему действительно нужно сходить за покупками. Я боюсь даже заглянуть в морозилку, вдруг что-то выскочит и нападет на меня. Я чувствую себя намного лучше, чем в последние годы, и с легкостью передвигаюсь по кухне. Запахи, вкусы и звуки еды погружают меня в свой собственный маленький мир. Который мне на самом деле нравится. Я пью уже третий бокал вина и наслаждаюсь, когда вижу iPod, стоящий в углу, и не могу удержаться. Просматриваю список воспроизведения Роуэна, Боже, он любит грустную музыку. Я выбираю список воспроизведения, который не заставит меня снова перерезать себе вены, и прибавляю громкость.

Я наслаждаюсь вином, танцую на кухне, замешивая тесто для блинов, и мне действительно весело. Я забыла, как это — веселиться, я не делала этого уже очень давно. Музыка звучит достаточно громко, чтобы поднять мертвого, но мне нравится – пусть и сомнительный – музыкальный вкус Роуэна. Мой соус для пасты, потрясающий на вкус, жаль только, что не могу выйти через заднюю дверь и сорвать несколько свежих трав, чтобы сделать его идеальным. Вода для макарон уже закипает, и я полным ходом готовлю яблочную начинку для блинчиков. Запах теплых яблок и корицы заполнил весь дом, и мне еще больше хочется есть то, что я готовлю. Я проверяю срок годности на макаронах, прежде чем положить их в кастрюлю, чтобы убедиться, что они выглядят так, будто в кладовке никто не был уже год или даже больше.

Пока макароны варятся, я иду и накрываю маленький кухонный столик под окном. Я беру еще одну бутылку вина и открываю ее, чтобы подышать, пока готовлю ужин. Понятия не имею, когда Роуэн вернется домой, похоже, у него нет расписания. Я сливаю воду с макарон, смешиваю их с соусом, и все готово к подаче. Я бы отдала руку за свежий базилик за окном прямо сейчас.