В конце концов мы добираемся до моей комнаты, прихватив по пути её робу. Мне не хочется отпускать её, когда она открывает окно, чтобы выскользнуть в ночь. Но ей нужно вернуться в спальню: мы не можем позволить ей попасться, а оставлять её на ночь — слишком большой риск.

Она дарит мне еще один поцелуй, от которого голова идет кругом, и исчезает. Спрятав её вещи в шкаф и раздевшись до боксеров, я падаю на кровать.

Теперь, в одиночестве, ничто не отвлекает от потока эмоций, бурлящего внутри. Жалею ли я о последних часах? Абсолютно нет! Но не могу избавиться от предчувствия беды. Всё это может взлететь на воздух при малейшей искре. Не думаю, что Аид будет против нашего союза, но время выбрано не самое удачное — пока нам не удается остановить ублюдка, убивающего участников в их постелях.

Утром я принимаю душ и собираюсь в состоянии сонной одури: всю оставшуюся ночь я ворочался, придумывая способы развязать языки тем, кто сидит в камерах. В комнате отдыха я делаю себе очень крепкий кофе и накладываю огромную порцию бекона с яичницей. Повара приносят нам завтрак раньше, чем начинают кормить участников, и сегодня я им за это благодарен. Трудно будет возвращаться к самостоятельной готовке, когда игры закончатся.

Входят офицер Уилсон, Таррон и Доминик. Уилсон благоразумно избегает моего взгляда, пока они берут еду и подсаживаются ко мне за большой дубовый стол.

— Уилсон, ты ничего не терял? — спрашиваю я ровным голосом.

Тот чуть не роняет тарелку. К счастью, я дождался момента, когда он почти поставил её на дерево.

— Сэр… я, э-э… — он запинается и сглатывает, застыв в полупозиции.

Я лезу в карман брюк и достаю его пропуск. Швыряю карту ему. Стараюсь, чтобы страх в его глазах только рос.

— Тебя не учили, что эту вещь нужно всегда держать при себе?

Он ловит пропуск и садится.

— Сэр, мне очень жаль. Я оставил его на столе, когда выскочил в уборную. Не думал, что кто-то из офицеров его возьмет.

Таррон и Доминик всё еще стоят у раздачи, хотя их тарелки уже полны. Таррон выглядит напуганным — вероятно, гадает, припомню ли я ему его собственные проколы с пропусками. Доминик же набивает рот тостом, наслаждаясь зрелищем.

— Тебе повезло, что его нашла Несущая Смерть. — Кровь отливает от лица Уилсона. — Она передала его мне, хотя и не раньше, чем успела им воспользоваться.

— Этого больше не повторится, обещаю.

— Надеюсь. Потому что если я еще раз увижу твой пропуск отдельно от твоего тела, я попрошу Дома вшить его тебе под кожу хирургическим путем.

— Виноват, сэр.

— Тебе повезло, Уилсон, у меня сегодня щедрое настроение.

— Это уж точно, — подает голос Таррон, наконец решив, что зона безопасна. — Ты орал на меня как горгулья, когда я совершил ту же ошибку.

— Хочешь об этом поговорить? — Я вызывающе наклоняю голову. Чашка кофе замирает на полпути к его губам.

— Нет, забудь.

Он утыкается в свой завтрак.

Оставив их в покое, я обращаюсь к Доминику:

— Как быстро ты можешь срастить пару костей?

— У меня есть готовый отвар. На пальцы, нос или другие мелкие переломы уйдет пара часов. Если пойдешь ломать коленные чашечки или ребра — рассчитывай на сутки. И снадобья хватит максимум на дюжину человек.

— Хорошо. Пора показать этим участникам, что на самом деле значит злить демонов Ада.

За столом раздается смех. Я заканчиваю завтрак и уношу посуду.

— Жду вас в блоке камер, когда закончите, — приказываю я.

***

Эта партия оказалась крепче, чем может показаться. Я лично допросил троих подозреваемых, и ни один не сломался под давлением — в отличие от их костей. Признаю, последнему я с досады сломал пару ребер.

Смахнув остатки крови с рук, я подаю знак камере в углу, что нужен Доминик, и оставляю номер Восемьдесят Три без сознания.

Следующий в списке — номер Шестьдесят Два, Кэмерон Дидемия. В смертном мире он был частным детективом. Также имел успехи на поприще наемного убийцы, но работал по мелочи и, кажется, завязал, когда детективный бизнес пошел в гору.

Открыв дверь его камеры, я сразу понимаю: этот фрукт будет другим. Ярость в его глазах говорит о том, что ему совсем не нравится сидеть в клетке, как животному. Он устроился в углу, подтянув одно колено и скрестив руки.

Если его и смущает мой вид — промокшая одежда и руки в красных пятнах, — он этого не показывает. Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней, скрестив ноги в лодыжках.

— От тебя зависит, как всё пройдет.

— Что бы я ни выбрал, всё закончится кровью, верно?

— Необязательно. Если начнешь говорить.

— А что говорить? Если я скажу, что ничего не знаю, ты не поверишь, — цедит он.

— Тут ты прав, Шестьдесят Второй. Не может быть, чтобы ты не знал абсолютно ничего. Все здесь в какой-то мере профессионалы. Вы все знаете об убийствах. У тебя, с твоим прошлым, наверняка есть теории.

Он усмехается.

— Мысли есть, это да.