Меня очень сильно выручил Наташин папа. После того, как я во всех доступных мне подробностях поведал ничего не понимающим Володиным домочадцам и гостям полную историю его едва не состоявшейся кибернетической свадьбы, в столовой повисла гнетущая тишина. Софья Алексеевна заплакала, Катя тоже куксилась. Бледная Наташа, не отрываясь, смотрела на меня огромными глазами.

- Милейший, - ухватил Кудашев проходившего мимо слугу. – Нам срочно необходим коньяк, и все, что к нему полагается. Очень быстро, пожалуйста.

Видя, что барыня никак не возражает, слуга кивнул и убежал. Уже через минуту он притащил поднос с тремя бутылками и бокалами, следом служанка принесла блюдо с наскоро нарезанными фруктами.

- Нам всем необходимо противошоковое, - провозгласил Константин Аркадьевич. Пить тут не за что, конечно, кроме одного: чтобы Владимиру Андреевичу хватило сил справиться со всем этим. А нам всем нужно прийти в себя. Поэтому предлагаю нам немедленно принять этих сердечных капель.

Все, включая юную Катю, приняли. Едва хрустнув кусочком яблока, Кудашев принялся бодро рассказывать какую-то чушь из серии «а вот, помнится, у нас в лаборатории было…», многослойно растекаясь мыслью по древу, ветвя повествование с такой силой, что даже Бокаччо или Потоцкому[2] едва ли удалось бы собрать это всё воедино. Но нужный эффект был достигнут, белый шум забил переживания, и полчаса спустя офонаревшие гости принялись расходиться. Софью Алексеевну с Катюшей увели Наташины родители, мне Константин Аркадьевич подмигнул особенным образом, так что Наташу я взял на себя, хотя в любом случае собирался. Мы ушли в парк. Начала Наташа для ситуации несколько неожиданно.

______________________________________

[2] Джованни Бокаччо написал «Декамерон», Ян Потоцкий – «Рукопись, найденную в Сарагосе». Разбираться в нагромождениях и хитросплетениях сюжетов в этих книгах – очень особенное удовольствие. Но не для всех.

- Федя, - тихо сказала она, - а поцелуй меня крепко-крепко.

Ну, как отказать любимой девушке?

- Ты мне, пожалуйста. Вот что объясни, - сказала она, когда, нацеловавшись, мы пошли дальше. – Я понимаю, что то, что произошло с Володей – ужас и кошмар, а то, что сделал доктор Стрешнев – плохо. Но я не понимаю, почему именно. Объясни? Ведь, вроде бы, так можно и не потерять любимого человека… Я чувствую, понимаю, что это неправильно, но не могу до конца уяснить, почему.

- Смотри, малыш, всё просто. Предположим, я вот умер, и доктор Стрешнев сделал нового меня, да так, что ты ничего не заметила. Но, во-первых, это совершенно точно буду не я, даже если удастся собрать огромное количество материала и по ним воссоздать мою личность. Это буду не я, потому что то, как нас видят со стороны и то, как мы осознаем себя сами – как правило, очень разные вещи. А здесь им придется совпадать – по крайней мере, на первых порах, пока новый я не обучусь до какого-то приемлемого уровня осознанности. Соответственно, коренным образом изменится мотивация всей моей жизни, и в какой-то момент, который наступит достаточно быстро, ты с оторопью поймешь, что я постоянно делаю что-то не то. То есть вот не вовсе дичь, конечно, но я прежде никогда так бы не сделал – а теперь раз за разом. И возникает трещина, непонимание. А уже оно порождает страх – когда мы чего-то не можем понять, мы начинаем бояться, все такие, природой заложено. Когда состоящая в отношениях с мужчиной женщина начинает бояться чего-то, исходящего от него, чувствовать себя уязвимой, незащищенной – такие отношения обречены, и чем больше непонятного, тем больше страха и тем ближе конец – хотя, вроде, всё хорошо, никто никого не обижал. Потом вдруг выясняется, что я не помню ни как мы с тобой познакомились, ни как висели на мосту – когда меня реконструировали, об этом просто никто не рассказал. И трещина превращается в пропасть, которую не зарастить. Ты осознаешь, что живешь с совершенно незнакомым и непредсказуемым человеком, который при этом как две капли воды похож на того, кого ты любишь и (допустим) очень давно знаешь, а это – серьезнейшее испытание для психики. Так что хотя бы с этой точки зрения то, что сотворил Стрешнев – ужас. Хотя это лишь очень малая часть настоящего ужаса.

- Ой… Да, страшно, непредставимо просто, - Наташа прижалась ко мне, и я снова ее поцеловал. – А самое страшное, это когда Государь внезапно посылает куда-то полки на войну, а потом выясняется, что это и не государь вовсе, да?

- Нет, что ты, малыш. Это так, маленькая частность. Самое страшное – это когда, представь, идешь ты по улице ну, скажем, Алексина, вокруг полно людей: все что-то делают, разговаривают, дети играют. И среди них нет ни одного настоящего, все появились в лаборатории. И вовсе уж непонятно, есть ли у них душа. Хотя, почему непонятно – очень даже понятно. Откуда бы ей взяться, душе-то? Вот такие дела.

Мы некоторое время молча шли по аллее. Щебетали птицы – слава Богу, исключительно на птичьем языке, ветер шевелил кроны лип и дубов, и так, в целом-то, денек был хороший и жаркий.

- А ты ведь уедешь скоро, да? – сменила она тему.

- Да, завтра с утра. Но ненадолго. Уже через несколько дней я вернусь в отцовское имение под Калугой, а потом мы поженимся и переедем уже к нам в Ромодановское.