Двое опричников зажимали раны, товарищи оказывали им первую помощь. И еще один боец в броне лежал на земле без движения, над ним склонился Дубровский. Когда подошёл поближе, как раз Володя поднял забрало шлема – и приглушенно выругался: перед нами лежала знакомая ещё по Тарусе корнет Мария Лопухина. Без сознания, лицо бледное.

- Снимаем броню, живо! – скомандовал медик.

Два опричника бережно, но быстро освободили Лопухину от боевого доспеха. Один из них снял свой шлем, и я узнал ротмистра Илью Шереметева. Тем временем Володя, прикрыв глаза, положил ладонь на резаную рану, которая обнаружилась на пояснице девушки. Секунды шли за секундами, и Володя отчетливо бледнел. Я положил руку ему на плечо и принялся вливать в друга ману – спасибо отцу, который успел-таки рассказать мне, как именно это правильно делается. Володе ощутимо полегчало, Лопухиной тоже: дыхание ее стало сильнее, отчетливее, лицо немного порозовело. Наконец она открыла глаза… и забилась, словно в припадке. Володя убрал руку с раны, придержал девушку за плечи.

- Спокойно, спокойно… - приговаривал медик, но никакого действия слова не возымели: Лопухина билась, как рыба об лёд.

- Спокойно, Маша! Я – Дубровский! – почти крикнул он, и чудо: судороги быстро сошли на нет, в глазах появилось осмысленное выражение.

- Володя? Ты здесь? Ты не ранен?

- Я-то нет, а вот ты – да, и серьезно. Подлатал тебя, как мог, но дальше – только в госпиталь.

- Подлетное время эвакогруппы – минута, - произнес Шереметев, но мы и сами уже слышали шум конвертоплана.

- Володя… Володя… - шептала корнет Лопухина, смотрела на Дубровского и плакала.

Подали носилки, раненую бережно на них переложили и понесли в конвертоплан.

- Хорошее заклинание. Надо запомнить, - пробормотал ротмистр.

«А она ведь в самом деле любит его, - подумалось мне. – Бедная девочка, хоть и стервозина та ещё, конечно».

- Мы уходим, - сказал Шереметев. – К вам вопросов никаких, порядок наведут местные. Отдыхайте, парни. Вы крутые.

- Ну, что, домой? – на всякий случай спросил я, когда опричная машина скрылась в темном небе.

- Какой домой, что ты? Расплатиться за ужин надо. И «Подземные слёзы» у нас недопиты, между прочим! – Володя пытался выглядеть бодряком, но получалось у него не очень. Тем не менее, он допил «Слёзы» - мне нельзя, за руль же, расплатились за вечеринку (непостижимо, но в этом «Пане Бобре», похоже, вообще никто не чухнулся, что на парковке только что был локальный армагеддец). Снова вышли на воздух.

- Я что-то упускаю, - бормотал Дубровский, нервно затягиваясь. – Что-то на виду, но я его не вижу.

- Володь, ты чего?

- Не обращай внимания, думаю. Что же я проглядел? И когда?..

Он докурил и, все в той же глубокой задумчивости, сел в машину. Есугэй послушно залез в багажник – как мне показалось, мертвый телохранитель разочарованно вздохнул. Поехали.

Тем временем погода испортилась: мало того, что сгустился туман, так еще и дождик принялся накрапывать, и я поймал себя на мысли, что, кажется, это первый дождь, что я вижу на Тверди. А есть-то как хочется! Нет, не с дождя - нанервничался, да багром от души помахал.

- Володь, смешной вопрос: ты есть хочешь?

- А? Что?.. Нет, не надо, - отмахнулся он, погружаясь обратно в свои мысли. Что это с ним, интересно? И что так повлияло на человека накануне долгожданной свадьбы? Встреча с влюблённой в него Лопухиной? Едва ли, я помню, как он о ней отзывался. Впрочем, что гадать – захочет – расскажет. Но вот какая-то придорожная лавка, и, вроде, даже работает.

Выбор товаров в забегаловке воображение не поражал: пиво, сигареты, кофе и шоколад. Пиво мне сейчас ни к чему, сигарет закупил много, а курю редко – надолго хватит. Так что кофе и шоколад.

- Шоколадкой поделиться? – спросил я на всякий случай Дубровского.

- Нет. О, кхазадский, «Альпийский мифрил», Маша такой обожает… Стоп! Цюрих! Вот же оно! Ах ты ж, ять, эпическая сила!

- Володя, в чем дело? Что случилось? Чем помочь?

- Ничем, ничем… Сейчас – ничем, только, ради всего на свете, не тереби меня пока. Кажется, начал прозревать, мать твою растак через кхазадскую загогулину… - и дальше интеллигентнейший Владимир Андреевич такой загиб выдал, будто не медиком-пустоцветом и Сыскного приказа консультантом был, а подвизался боцманом на флоте. Но я от него на всякий случай пока отстал, и поехали мы в Кистеневку, благо всей дороги – едва тридцать вёрст осталось. Впрочем, быстро ехать не вышло: дождь усилился, туман еще больше сгустился, а мы упёрлись в огромный грузовик, надпись на задней части которого сообщала, что это автопоезд длиной аж в 25 саженей, а дальше следовал дружеский совет: «Не уверен – не обгоняй». Я не испытывал ни малейшей уверенности, потому плелся за этой громадиной, надеясь не пропустить нужный поворот, тогда как от спутника моего, похоже, толку было не добиться – он по уши увяз в какой-то интеллектуальной загадке. Нашёл, однако, время.

- А я как раз что-то не уверен, - бормотал он, читая надпись на грузовике.