— Звонила, конечно. — Недовольно буркнула Лена. — «Что у вас там происходит? Почему мама на телефонные звонки не отвечает? Папа ей звонит.» Ну, я ей сказала: «может быть, мама не отвечает на телефонные звонки, потому что ты не умеешь разговаривать или потому что ведёшь себя как свинюка?» Сама понимаешь, я стала плохой. Но Миле надо столкнуться с реалиями жизни. Если ты ничего не можешь ей сказать, а ты не можешь сказать, потому что ты мать — окей, значит, скажу я. Я скажу так, как это должно звучать.

Я глубоко вздохнула.

— Лен, я не хочу, чтобы вы ругались.

— Мама, мы не ругаемся. Просто считай, что я вошла в тот возраст, когда имею полное моральное право взять и поучить её жизни. Даже если эта учёба ей не понравится. Сама напросилась. Давай, мам, я не буду отвлекать. За меня не переживай. Сейчас, как только решу с работой, отвезу собаку отцу. Я так понимаю, уже скрывать что-либо бессмысленно?

— Да. — Тихо произнесла я.

Связавшись с охраной, я попросила новый номер для звонков. А потом набрала мать.

— Кать, я не думала, что у тебя такой самостоятельный сын.

Я мягко улыбнулась.

Это она ещё с Леной не разговаривала.

— Он сказал, что: «давай будем варить суп». Сам полез за овощами. А я ж всё время в больнице, у меня тут толком ничего нету. Но мне охрана сказала, что они сейчас всё, что нужно, привезут, и чтобы я ни о чём не переживала.

— Ты не должна ни о чём переживать. — Заверила я её. — Завтра утром папу кладут на операцию.

— Катя... — Задрожал мамин голос.

Я закусила костяшки пальцев, чтобы не сорваться и не начать убеждать, что всё будет хорошо.

— Мам, операция нужна. Я не могу смотреть на то, как он уходит. Операция нужна.

— А дальше? Дальше, Кать, что?

— А после операции мы будем собираться в Москву. Я не буду никого больше слушать, мам.

Мама плакала долго в трубку, объясняла что-то, говорила о том, как было плохо, как она скучала, как отец скучал, как боялись, что если начнут общаться, то Влад будет против. Они же не слепые. Они же видели, в кого вырос тот мальчишка. Они же понимали, что такой плевок в душу он не простит никогда. Поэтому боялись.

А мне, если честно, в момент, когда родители бы решились снова быть моей семьёй, было бы не так важно мнение Баринова. Да и он бы не стал ставить палки в колёса, что-то ворчать. У него просто на это не было никогда времени, ему было плевать. Мне кажется, в какие-то моменты он люто жалел, что родители с нами не общаются. Потому что ему было бы тогда вдвойне проще списывать то, что он много работает, на то, что «ну, у тебя же есть полная жизнь, полная семья, ты можешь общаться с родителями, ты можешь общаться с детьми. Чего тебе ещё от меня надо?»

Поговорив с мамой, я вернулась к папе в палату. Несколько раз он приходил в себя и рассказывал мне какие-то моменты из детства.

— А помнишь, мы вас с Кларой на ёлку собирали? Ты на санки садилась, а её к тебе на коленки. Ты ничего не видела, но каждый раз садилась. А ещё через год не хотела больше кататься на санках, чтобы просто видеть ёлку.

Менялись медсестры, приходили, ставили капельницы. И действительно, была встреча с хирургами и анестезиологами. Мне объясняли, что могут быть осложнения. Также мне объясняли, что они будут делать, как это будет происходить, при помощи каких технологий. Я слушала внимательно. Сама тряслась, но запрещала себе бояться. Потому что в этом страхе я прожила столько лет и ничего не добилась. С каждым днём становилось только всё хуже и хуже.

После семи вечера в коридоре больницы появился один из охранников.

— Вот всё, что вы просили: новый телефон, сим-карта.

— Благодарю. За мамой присматривать. Помогать во всём. Помогать даже с моим сыном.

— Мы поняли. Не переживайте. Охранное агентство господина Разина оберегает своих клиентов всеми возможными силами.

Молодой человек мягко улыбнулся и развернувшись, пошёл по коридору. Я активировала телефон, вставила симку и набрала заученный номер.

— Алло, здравствуйте. Кто это? — Бодро раздался голос Клары в трубке.

— Здравствуй. — Медленно произнесла я и услышала короткое «ой».

Глава 33

— Мне не важны мотивы твоих поступков. — Голос холодный, чёткий, выверенный. — Мне не важно, какую цель ты преследовала тем, что путала и меня, и родителей на протяжении последних, хотя бы, пяти лет.

— Кать, — голос у Клары был смущённый, словно бы она не ожидала, что я могу с ней разговаривать не в позиции того, что молю, прошу, а просто объясняю, ставлю на место.

— Но тот факт, что отец лежит при смерти, мать сидит с заплаканными глазами и ни копейки денег не видела, которые я отправляла тебе, аукнется сейчас так сильно, что можешь ехать хоть в Чернобыль прятаться. Мои службы уже уведомлены насчёт тебя. Молись Богу, чтобы за тобой не отправили каких-нибудь отморозков, которые за волосы тебя будут тащить по Казанскому вокзалу ко мне.

— Кать, ты всё не так поняла. Я… — начала было Клара.

Но я смежила веки и холодно произнесла:

— Ты могла ненавидеть меня, могла презирать меня, но то, что ты сделала с родителями — не поддаётся никакому объяснению. И я в этом вижу только то, что ты дерьмовый человек. Я в этом вижу то, что зря я тебя тогда, в детстве, с санок не толкала. Глядишь, может быть, башкой бы ударилась и мозги хотя бы появились.