Он кивает непривычно послушно, хоть и хмурится еще сильнее.

— Не смей даже смотреть в мою сторону, ясно тебе?! — рявкаю. — Мы доедем до Москвы, и я не расскажу отцу причину, почему мы разводимся, чтобы он снова не портил тебе жизнь из-за меня, — слезы глотаю. — Но больше видеть тебя не желаю! А посмеешь приблизиться ко мне — я сделаю всё, чтобы ты пожалел, что так поступил со мной.

— Я уже жалею, Ариш, — хрипит он удивительно покаянно. — И хочу все исправить.

— Это возможно только в следующей жизни. Других вариантов нет!

— Тогда я готов умереть ради тебя.

— Делай, что хочешь, только не попадайся больше на глаза! Никогда!

...

Чую нас ждет веселая поездочка) но далеко ли они уедут?) скоро узнаем!

Глава 13. Измайлов

То и дело посматриваю на притихшую Аришу, пока мы выезжаем по темной дороге из нашего захолустья на трассу.

Она даже голову в мою сторону не поворачивает больше. И меня это так коробит изнутри, что хочется на разговор ее вывести снова. Хотя с другой стороны я дико рад, что она просто сейчас рядом со мной. Что она невредима, пусть и смертельно обижена на меня.

Ничего. С обидой я еще могу что-то сделать. Как-то вымолить. А вот если бы с ней что-то случилось…

Кладу свою руку на рычаг переключения передач, и Ариша вынуждена потянуться за мной, чтобы наручник не давил запястье. Перехватываю ее пальчики, и сжимаю в своей ладони. И она тут же бросает на меня уничтожающий взгляд в полумраке машины:

— Я вроде ясно сказала — не прикасаться! — отрезает она строго.

— Малыш, мне же надо передачи переключать, — вру я, потому что у меня автомат. Но она только собирается идти на права учиться, потому надеюсь не раскусит мою невинную ложь. — Устанешь же навесу руку держать.

— Не твое дело, — выдернуть хочет.

Но я не хочу отпускать. Подтягиваю к губам ее пальчики и целую.

— Измайлов! — шипит она тут же. — А ну-ка сейчас же останови машину! Я с тобой дальше не поеду!

— Ладно, я все понял, — сдаюсь я, отпуская ее ручку. — Буду держать себя в руках. Обещаю.

— Твои обещания — пустой звук, — фыркает она, снова отворачиваясь к окну.

Но ручка так и остается лежать на ее сиденье, в непосредственной близости от моей, от чего мне снова хочется нарушить запрет.

Нельзя, мужик. Слово держи.

И без того обидел так сильно принцессу свою. Так теперь хотя бы совесть имей ее правилам следовать.

Но блядь… дьявол свидетель каких мне сил стоит вот так находиться с ней в одной машине, и не иметь возможности прикасаться к ней. Ад просто.

Но я концентрирую взгляд на темной дороге, стараясь отвлечься от мысли, как хочу остановить сейчас машину в какой-нибудь посадке, и трахнуть свою горячую жену прямо на водительском сиденье, не снимая наручников.

Тормози, тормози, фантазия!

Тогда она уже точно никогда меня не простит. Она ясно это дала понять.

А я больше не выдержу, если она снова плакать будет. У меня отчего-то сердце болит, когда вижу ее такую ранимую.

Уж лучше пусть злится и ненавидит меня.

Наконец выезжаю на широкую дорогу, что хотя бы тряска закончилась. А то у меня от этих дерганий опять плечо разнылось. И голова теперь мутная какая-то, будто меня похмельем накрыло, что к слову не исключено.

Однако я вроде не так много и выпил днем, чтобы теперь болеть. Но что-то смутно представляю, как в таком состоянии всю ночь за рулем ехать. А с таким ценным пассажиром на борту рисковать никак нельзя.

Да и ей самой бы поспать надо, тем более после такой нервотрепки. И поесть тоже. Ведь тот завтрак, что я ей приготовил перед уходом, видимо в качестве протеста был тонким слоем размазан по стенам моей кухни. Значит точно придется где-то на ночлег останавливаться, и хорошенько ее накормить.

Но скажи я сейчас об этом своей принцессе, так она как пить дать снова протестовать будет. Надо бы повод какой придумать, чтобы остановиться.

Может сделать вид, что машина сломалась?

Или не врать лучше, а так и сказать, что мне плохо и это тупо небезопасно продолжать ехать всю ночь?

Ну тогда она пошлет меня к чертям, вызовет какое-нибудь завшалое такси, и пожелает мне скорейшей смерти. Причем в обоих случаях. Так что не вариант. Надо что-то посерьезней придумать.

Но голова совсем туго варит. И что-то такое совсем непривычное ноет в груди из-за всей этой идиотской ситуации, что мне аж волком выть охота.

Примечательно, что до этого я не ощущал всего масштаба сотворенного мной пиздеца, но с каждым новым километром, и очередной минутой ее упрямого молчания, я будто начинаю осознавать, как же я кретин.

Видимо тут тоже виноват алкоголь. Не в том, что я кретин — это вырожденное. А в том, что доходить начинает. И теперь страшно представить, что я испытаю завтра, когда окончательно протрезвею и просплюсь…