Неужели я опоздала? Неужели мы потратили столько времени на споры на мосту, что она уже утонула и я вот-вот наткнусь на её безжизненное тело, плывущее по воде?

Я оборачиваюсь, хватая ртом воздух.

Должно быть другое объяснение, потому что я не смогу жить, если она действительно ушла навсегда. Тем более если это моя вина. У меня был шанс спасти её, и я потерпела неудачу.

Всё это время я хотела понять, что с ней случилось, но…

Она хотела умереть.

Я не утруждаюсь вытирать слёзы, когда кричу. Я в полном беспорядке: одежда мокрая насквозь, волосы липнут к лицу.

Это неправда. Я не позволю этому быть правдой.

Её тело так и не нашли, так где же она?

Колени подкашиваются, и я опускаюсь на землю. Чувствую истощение и головокружение, а ещё больше — одиночество. Рядом нет никого, кто помог бы мне удержаться на ногах. Никого, кто сказал бы, что всё будет хорошо.

***

Всё вокруг какого-то жуткого оттенка белого: стены, постельное белье, жалюзи на окне. Даже с моим затуманенным зрением я понимаю, что это не моя комната. Здесь чисто и пахнет стерильностью.

Я поднимаю руку: в тыльной стороне ладони стоит капельница, зафиксированная какой-то лентой.

— Эмма, ты меня слышишь? — Это голос папы. Он стоит рядом. Его рука касается моей щеки. — Ты в порядке?

Я фокусируюсь на нём и на его покрасневших глазах. Клянусь, с нашей последней встречи он заметно поседел и явно потерял в весе. Весь такой худой и сгорбленный, словно прячется внутри себя. Он выглядит так, будто не ест и не спит неделями.

— Мэллори. Нам нужно найти Мэллори, — бормочу я и охаю, пытаясь сесть.

Папа качает головой и кладёт руки мне на плечи, мягко толкая обратно на постель:

— Мэллори мертва.

— Мы должны снова обыскать реку. Она там.

Его брови сходятся на переносице, в глазах — боль.

— Нет. Её там нет. Прошёл уже год.

Папа не понимает, и как я объясню ему события последних трёх дней, чтобы он не решил, что я несу бред? В прошлом я уже сталкивалась с тем, что мне не верили, и не выдержу, если он скажет, что это всё у меня в голове. Я знаю, что это правда. Мэллори прыгнула с моста, и она где-то там.

— Я хочу поговорить с Майлзом, — заявляю я и снова пытаюсь сесть.

— Ты не можешь, — на папином лице отражается ещё большее замешательство, когда он смотрит на меня.

— Мне нужно, — настаиваю я.

Майлз — единственный, кто понимает меня. Он знает, что делать. Должен знать.

Папа качает головой и отступает, проводя рукой по лицу. Догадываюсь, о чём он думает: я не в себе, у меня очередной приступ.

Но это не так.

Я тянусь к капельнице, словно, выдернув её из руки, смогу убежать и найти Майлза.

— Эмма, стой! — кричит папа, пытаясь удержать меня, но сейчас это бесполезно.

Я размахиваю руками и выдёргиваю капельницу. Кровь капает на белые простыни.

— Мне нужно выбраться отсюда! Я должна найти Мэллори!

— Мэллори мертва! — кричит он в ответ.

— Нет! Она не мертва!

Она где-то здесь. Я знаю, что она здесь, мне просто нужно её найти. Я не могу смириться с тем, что её больше нет, ведь я только что её видела. Кажется, всего мгновение назад она была в пределах досягаемости, когда прыгала с моста.

Я отбиваюсь сильнее, брыкаюсь, и капли крови разлетаются по простыне, как горошины.

В палату вбегает медсестра и помогает папе удержать меня. Затем врываются ещё медсёстры, и всё сливается в одно: я кричу, папа плачет, а медсёстры пытаются меня успокоить.

В какой-то момент они удерживают мою руку достаточно долго, чтобы сделать укол. Тело постепенно становится таким тяжёлым, что я не могу пошевелиться, и кажется, будто мой разум перестаёт воспринимать происходящее вокруг. Хочется брыкаться и кричать, но я не могу: чувствую онемение и усталость. Мои губы смыкаются, и я ложусь обратно, больше не в силах сопротивляться медперсоналу.

Одна медсестра выбегает и возвращается с новой простынёй. Другая поднимает мою руку, обрабатывает место и вставляет новую капельницу, но всё это будто происходит не со мной. Словно я смотрю какой-то сериал по телевизору, а не лежу здесь сама.

Папа снова садится в кресло, опуская голову.

Мне нужно выяснить, что случилось с Мэллори, но я едва могу держать глаза открытыми. С каждым морганием мне всё труднее поднимать веки, а потом я уже и вовсе не могу их разомкнуть.

***

Я лежу на больничной койке и смотрю в окно, свернувшись клубочком под простынями — подальше от чужих глаз и вопросов. Никто не говорит мне этого в лицо, но по взглядам я понимаю, что меня считают нестабильной.

Позвали доктора Леннона, того самого, который проводил мою психиатрическую экспертизу после того, как я увидела — точнее, мне показалось, что увидела — смерть Мэллори.