Последнее, чего мне хочется, — это сидеть за её кухонным столом и рассказывать о своих чувствах. Она понятия не имеет, через что я прохожу и каково это, когда твоя жизнь рушится в одночасье и нет надежды, что всё исправится. Вот чего мне хочется: я хочу вернуть свою прежнюю жизнь. Она не была идеальной, но была лучше, чем сейчас.

— Хорошо, — вздыхает Миссис Майерс, обеспокоенно глядя на меня. — Просто постарайся не попадать в неприятности.

Неохотно киваю и ухожу.

Это неправильно. Этот дом — всё, что у меня осталось от Мэллори. И от мамы. Я не хочу, чтобы его у меня отняли. Разве я ещё недостаточно потеряла?

Мы живём примерно в пятнадцати минутах ходьбы от старшей школы Кардейл, или в десяти, если срезать через кукурузное поле мистера Кэмпбелла. Но сейчас у меня нет сил на бег, если он меня вдруг заметит.

Я смотрю себе под ноги, с трудом переставляя их одну за другой по тротуару. С неба срывается капля и приземляется мне на голову. Смотрю на облака и загадываю, чтобы пошёл дождь. Бросаю вызов Вселенной, чтобы она сделала мою жизнь ещё более несчастной, чем она есть сейчас.

Возможно, я пугаю её, потому что добираюсь до школы без малейшего намёка на дождь. Однако небольшого облегчения недостаточно, чтобы поднять мне настроение.

Школьный двор утопает в аккуратно подстриженных кустах и деревьях, которые контрастируют с трёхэтажным кирпичным зданием. Окна с белой отделкой настолько велики, что занимают почти столько же места, сколько и кирпичная кладка.

Для многих это место возможностей и отражение их высокого положения в обществе: родители гордятся тем, что их дети учатся в старшей школе Кардейл, считавшейся первой ступенькой на пути поступления в Йельский и Гарвардский университеты. Для меня же это просто ещё одно место, где я не чувствую себя своей.

После смерти Мэллори все относятся ко мне как к прокажённой, делая вид, что меня не существует. Многие отказываются верить в то, что это сделал Майлз, а те, кто верят, винят меня и мою семью.

«Судить его как взрослого — слишком сурово», — говорят они. Некоторые ученики нашей старшей школы даже устраивали протесты с плакатами у здания суда. Ходят слухи, что Майлз отказался оспаривать обвинения. Он признал себя виновным, несмотря на рекомендации своего адвоката.

В данный момент я чувствую себя слишком уставшей и равнодушной, чтобы волноваться. К тому же я давно привыкла быть одна.

Входя в школу, я ожидаю увидеть привычную картину, как одноклассники отворачиваются от меня, пряча взгляды, но сегодня все странно перешёптываются, глядя мне вслед.

Коридор полон учеников, как будто они ждали меня, и жар поднимается по затылку. Чего они хотят?

Я иду к своему шкафчику, провожаемая косыми взглядами и приглушёнными голосами, но резко останавливаюсь, крепче сжимая лямки рюкзака, и сглатываю.

На шкафчике жирными красными мазками краски, настолько свежими, что они стекают по металлической двери, выведено одно слово: «Лгунья». Под ним скотчем приклеен сложенный лист бумаги.

Я отрываю его и разворачиваю, обнаруживая штраф за нарушение правил дорожного движения с фотографией в углу. За рулём Майлз, а рядом с ним девушка. Фотография размытая и пикселизированная, но кто-то большими буквами написал моё имя и указал на него стрелкой.

Штраф выписан 5 апреля, в 16:36.

Прямо перед смертью Мэллори.

Глава 3 Эмма

Я оборачиваюсь и поднимаю лист со штрафом:

— Кто это сделал?

Втягиваю воздух, заставляя себя дышать. Сегодня у меня нет настроения для этих дурацких шуток, особенно после того, что случилось у дома. Все отводят глаза, никто не хочет признаваться в этой ужасной выходке.

Это точно чей-то пранк. Я никогда не сидела в машине Майлза. Девушка на фотографии — не я. Это Мэллори.

В груди закипает гнев, ком подступает к горлу и душит меня, когда я пытаюсь говорить.

— Отвечайте! — кричу я, срывая голос. Он трещит, как сухая ветка, на которую наступили. Трещина проходит через всё моё нутро, доставая эмоции, которые я пытаюсь подавить.

Мне всегда нелегко делиться своими чувствами, и весь последний год я притворяюсь, что эти люди не могут меня обидеть. Я игнорирую слухи о смерти Мэллори, которые ходят по школе, но это уже слишком.

Меня тошнит при взгляде на изображение Майлза. Я рву бумагу на куски, раздираю его лицо и бросаю обрывки на пол.

Всё больше учеников толпятся вокруг меня, окружая, как зрители в амфитеатре. Я жду, когда кто-нибудь наберётся смелости и выйдет на ринг в качестве моего противника. Хочется крикнуть в лицо тому, кто посмел осквернить мой шкафчик.

Глаза щиплет, но я подавляю гнев, чтобы остановить наплыв горячих слёз. Шёпот доносится до меня со всех сторон, и волоски на руках встают дыбом.

— Так слухи правдивы?

— Может, это её рук дело?

— Что она скрывает?

Слова наполняют мою голову, расширяясь, словно гелий, до такой степени, что, боюсь, мой мозг взорвётся, если придётся терпеть эти насмешки хотя бы ещё секунду.