Я вспоминаю все те моменты, когда видел, как Эмма умоляла свою мать уделить ей внимание, и меня пробирает дрожь.

— Расскажи мне. Пожалуйста, — прошу я.

Эмма переводит дыхание и едва слышно шепчет:

— Она сказала, что меня слишком сложно любить, и, если я хотела, чтобы она меня любила, мне стоило вести себя лучше.

Меня переполняет ярость. Как эта женщина могла сказать Эмме что-то настолько ужасное? Как её вообще можно называть матерью? Я бы понял, если бы Эмма была плохим человеком, но та Эмма, с которой я рос — моя Эмма, — была девочкой, заслуживающей любви. Её мать так и не увидела, какая она удивительная.

— Тебе следовало рассказать мне, — еле выговариваю я. В груди разливается боль, мне хочется утешить её, но никакие мои слова не изменят прошлого.

— Я думала, ты будешь счастливее без меня.

— Что за чушь!

— Уверен? Ты вроде бы в порядке. Когда ты пошёл в старшую школу, у тебя появились новые друзья. Когда мы проводили время вместе, я чувствовала себя виноватой, потому что ты вёл себя неловко и незаинтересованно, как будто мыслями был где-то ещё. Мы бы всё равно отдалились друг от друга.

— Я вёл себя так не потому, что не хотел быть рядом с тобой, — возражаю я.

— Тогда почему?

Этот разговор напоминает поднятые высоко в воздух белые флаги, как будто мы враждующие страны, делящиеся своими самыми сокровенными секретами. Мы не кричим и не спорим. Мы разговариваем так, как мне бы хотелось, чтобы разговаривали много лет назад, до того, как всё стало сложным.

Мои щёки горят, жар приливает к лицу, сердце бешено колотится. Её близость не помогает мне успокоиться. Скорее, она возвращает воспоминания о бабочках в животе, когда я смотрел на её длинные ресницы. Или о том, как фотографировал её, когда она останавливалась, чтобы понюхать цветок или пустить камешки по воде. Не думаю, что она догадывалась об этом, а если и догадывалась, то никогда не останавливала меня.

— Потому что ты мне нравилась, — выдыхаю я. — И это меня пугало.

Глава 22 Эмма

От шока я забываю, как дышать. Я в ещё большем замешательстве, чем когда-либо. Я нравилась Майлзу Грину?!

До того как между нами разгорелась ненависть, я знала его лишь с одной стороны. Он был неординарным и умным, но прежде всего — добрым. Майлз был тем мальчиком, который нарочно надевал несколько слоёв одежды на случай, если мне станет холодно, потому что я никогда не носила куртку. Он не спрашивал — просто протягивал мне своё пальто, заметив у меня мурашки, а я не возражала и каждый раз надевала его, потому что мне нравилось, когда обо мне заботились.

Мне нравилось его общество. Майлз был для меня как тёплое одеяло, которое я повсюду таскала с собой. Я знала, что могу на него положиться, но воспринимала это как должное.

Ему было бы лучше без меня.

— Скажи что-нибудь, — шепчет он дрожащим голосом.

Я слегка поворачиваюсь. Ровно настолько, чтобы разглядеть его беспокойно изогнутые брови и подрагивающие руки. Это переносит меня в прошлое, к тому испуганному мальчику, которого я когда-то знала. И я начинаю сомневаться, не ошибаюсь ли я насчёт него и того, на что он способен? Майлз кажется таким искренним.

Как он мог причинить боль Мэллори? Как он мог причинить боль мне? С каждой секундой это кажется всё менее и менее правдоподобным.

Я вспоминаю тот день, когда мы лежали на траве, а Майлз наклонился и почти поцеловал меня. Я так сильно этого хотела. Когда он отстранился, я запаниковала, потому что не могла смириться с мыслью, что нравлюсь ему. Я убедила себя, что мне это показалось.

Но всё было не так.

Я ёрзаю на сиденье, пытаясь найти удобное положение. Что мне ответить? Важно то, что я чувствую сейчас, или то, что чувствовала в прошлом? Разве уже не слишком поздно? К тому же, я здесь не на своём месте. Майлз из моего времени за решёткой. Он убийца.

Мне хочется верить, что Майлз, который сейчас передо мной, отличается от того, к кому я привыкла, но в глубине души меня гложет предчувствие, которое я не могу игнорировать. Мне просто нужно продержаться до завтра, и, возможно, я смогу забыть ту версию событий, которую знаю. А до тех пор я должна быть осторожна.

Майлз прочищает горло:

— Прости. Не стоило мне этого говорить. Это было давно, и сейчас всё по-другому.

Конечно, теперь всё по-другому. Прошло три года, и с нами обоими произошло много всего. Даже если когда-то я нравилась ему, вряд ли нравлюсь до сих пор. Но я не могу не задаться вопросом: что было бы, если бы он признался мне раньше? Изменило бы это то, как всё обстоит сейчас? Или я всё равно оттолкнула бы его?

— Да, — это всё, что мне удаётся выдавить из себя.

Майлз вдыхает, постукивая по рулю:

— Давай займёмся чем-нибудь. Мы же не можем провести весь день в машине.

— Что ты хочешь сделать?

— Не знаю, — отвечает он. — Это ты всегда знала, чем заняться.