У меня мгновенно пересохло во рту, и сердце забилось быстрее. В тот момент Майлз казался таким загадочным. Мальчик, который боялся высоты и пауков и изо всех сил старался избегать любых конфликтов, ради меня проявил смелость.

Мне хотелось, чтобы он наклонился ещё ближе, чтобы подтвердить, что это не игра моего воображения, но он отстранился.

Я не понимала, что всё это значило. Почему я так разволновалась и почему Майлз вёл себя так странно? Я что, нравилась ему? А если нравилась, изменило бы это что-то между нами?

Я полюбила его с того самого момента, как увидела в тех дурацких шортах-бермудах, но сама мысль о том, что он мог испытывать ко мне то же самое, кружила мою голову. В животе запорхали бабочки, и я невольно выпрямилась.

— Что случилось? — спросил Майлз.

Я покачала головой и сглотнула:

— Ничего.

Это была явная ложь, но я ни за что не могла ему признаться. К тому же, как я могла объяснить, что со мной происходит? Впервые в жизни мне было страшно рассказать ему о своих чувствах. Как я могла сказать ему, что от его прикосновений у меня учащается пульс? Что это вообще значило? Не почувствовал бы он себя неловко?

Я вскочила на ноги:

— Мне пора домой.

— Подожди! — крикнул Майлз, но я уже неслась через лужайку, твёрдо решив не обращать внимания на странное трепетание в животе.

Однако эти чувства было сложно игнорировать, и никто не предупредил меня, что они так быстро усилятся. Никто не сказал, что я начну переживать из-за того, как сидит на мне одежда, или что внезапно стану стесняться есть в присутствии друга. Меня не предупредили, что я буду чувствовать себя так неуверенно, когда он пойдёт в старшую школу, где были девочки намного красивее меня. Они умели краситься и делать причёски.

Иногда было легче не находиться рядом с ним, потому что я уже не знала, как себя вести.

Мы идём к его машине — старенькому серебристому седану с чёрными дисками, — пригибаясь под окнами гостиной, стараясь не попасть на глаза кому-нибудь. Я никого не вижу, но рисковать не хочу.

— Тебе придётся подтолкнуть машину, — заявляет Майлз.

— Что?

— Я поставлю её на нейтралку. Так мы сможем выкатить её со двора, не заводя двигатель. Не хочу, чтобы мама услышала.

— А, понятно, — отвечаю я и встаю перед капотом его машины.

Майлз обходит её и садится за руль. Я жду его сигнала, а затем толкаю автомобиль.

Он начинает медленно катиться назад, и я иду за ним до конца подъездной дорожки и сворачиваю за угол. Когда мы отдаляемся на достаточное расстояние от его дома, Майлз жестом приглашает меня сесть в машину.

Я пристёгиваюсь и сижу молча, потирая костяшки пальцев.

Майлз заводит двигатель, и это единственный звук, нарушающий тишину между нами. Никто из нас не произносит ни слова. Я знаю, что он злится на меня, и это нормально, потому что я всё равно не хочу слушать его жалобы. Всё, что мне нужно, — это держать его как можно дальше от Мэллори, и тогда я смогу предотвратить повторение прошлого. Это уже прогресс. Майлз собирается уехать от неё на расстояние в четыре часа.

Странно снова сидеть рядом с ним после столь долгого перерыва. В чём-то он совсем не изменился — например, слегка сутулится, когда сидит, или постоянно постукивает пальцами, — но в то же время он стал другим. Его голос звучит ниже, непривычно. Он больше не носит очки, потому что теперь предпочитает линзы, и пахнет так, будто открыл для себя «Олд Спайс».

Я не могу удержаться и поглядываю на него, пытаясь понять, что у него на уме. Его челюсть напряжена, а взгляд прикован к дороге. Когда мы были помладше, я гордилась тем, что мне удавалось заставить его раскрыться. Он не был многословен, но я знала, как побудить его разглагольствовать о самых глупых вещах: нарочно искажала цитаты из его любимых сериалов или невзначай задавала вопросы о бейсболе, — просто чтобы услышать его голос.

К горлу подступает ком, когда я пытаюсь отогнать эти воспоминания. Я не должна думать о прежнем Майлзе. Его больше нет. Остался только тот, кто убил мою сестру. Даже если я смогу остановить его, это не изменит того, на что он способен. Он — чудовище.

Ночь черна, и звёзды на небе кажутся особенно яркими, искрятся над головой, словно маленькие огоньки, нанизанные на нитку, напоминая гирлянды, что я развешивала в своём домике на дереве, когда была ребёнком.

Я опускаю стекло, чтобы лучше рассмотреть это зрелище. Кладу руки на верхний край дверцы, позволяя ветру трепать мои волосы.

На мгновение я забываю о своей скорби, слушая вой ветра и глядя, как деревья с огромной скоростью проносятся мимо.

Стекло начинает подниматься, и я резко отдёргиваюсь:

— Эй!

Майлз бросает на меня косой взгляд:

— Не заставляй меня включать детскую блокировку.

Я издаю недовольный звук, откидываясь на сиденье, и шепчу:

— Я забыла, что ты скучный.

Его челюсть дёргается:

— Зато я не раздражаю.