Мэллори издаёт звук, похожий на всхлип и вздох одновременно, но ничего не говорит. Она действует молниеносно: выключает плиту, хватает ручку кастрюли прихваткой и ставит её в раковину под струю воды. Затем оборачивается, опирается на раковину и закрывает лицо руками.

— У меня нет на это времени, — всхлипывает она.

Моё сердце падает. Я всего лишь хотела доказать сестре, что могу быть полезной, что я уже не та Эмма, которая всё портит, но, возможно, я изменилась не так сильно, как думала. Всё такая же неудачница.

— Как я могу помочь? — спрашиваю я, отчаянно пытаясь найти способ загладить свою вину.

Но прежде чем Мэллори успевает мне ответить, над нашими головами раздаётся сигнал пожарной тревоги.

Я хватаю кухонное полотенце и размахиваю им под датчиком, пытаясь отвести дым в сторону.

Когда Мэллори оборачивается, её глаза слезятся, но она не останавливается. Идёт к кладовке и достаёт табурет. Ставит его под датчиком, забирается на него и снимает датчик со стены.

Писк прекращается, но губы Мэллори дрожат ещё сильнее, когда она ставит прибор на стол.

— В чём дело?

— Ты серьёзно? — спрашивает она, качая головой и вытирая слёзы.

— Прости.

Вот мы и снова здесь. Это наша вечная история. Как бы я ни старалась, я остаюсь беспечной младшей сестрой, которая вечно всё портит, а Мэллори приходится всё исправлять.

Она всхлипывает, вытирает слёзы рукавом и делает глубокий вдох.

— Я поставлю пожарную сигнализацию на место, когда вернусь домой. А ты постарайся всё убрать до прихода папы. Мы можем заказать пиццу. — Она не смотрит на меня, пока ставит табурет обратно в кладовку.

— Мэллори, прости, — повторяю я, но не думаю, что это имеет значение.

Глава 11 Майлз

Я вхожу в дом, снимаю обувь и ставлю её на полку рядом с мамиными сандалиями, стараясь не смотреть на ярко-фиолетовые кеды Адама, стоящие прямо под ними. Он так сильно отличается от меня и от мамы.

Наше когда-то скромное, выдержанное в бежево-белых тонах жилище заполонили безделушки и яркие цветовые пятна, куда ни глянь. Это больше не мой дом.

Сладкий и пряный запах барбекю проникает внутрь через открытую раздвижную дверь, ведущую на задний двор. Адам стоит у гриля, а мама накрывает на стол.

Знаю, что должен радоваться, видя её улыбающейся и смеющейся, но это лишь напоминает мне о том, как всё было раньше, когда папа был жив. Он любил готовить барбекю по вечерам, и теперь, когда там Адам, возникает ощущение, что мы его заменили.

Пока я медленно приближаюсь, ноги наливаются свинцом.

— Привет, солнышко, — улыбается мама и целует меня в лоб, как только я оказываюсь в пределах досягаемости. — Как прошёл твой день?

— Неплохо, — отвечаю я. Этот день был ужасен, но не стоит заставлять маму волноваться.

Она хмурится, внимательно всматриваясь в моё лицо:

— У тебя синяк?

Я отвожу взгляд.

— Ничего страшного. Я упал.

— Прямо на лицо? — уточняет Адам. Никакой поддержки от него.

— Я задумался, и так вышло, — отвечаю я и пытаюсь хоть как-то сменить тему. — Пахнет вкусно. Ужин скоро?

Адам с улыбкой приподнимает лопатку:

— Почти готово.

Я прохожу мимо мамы, стараясь избежать дальнейших вопросов о школе. Я плохой лжец и боюсь, что если она начнёт расспрашивать, то узнает правду.

— А чем ты занималась? — интересуюсь я, перенаправляя разговор.

Следующие несколько минут мама рассказывает мне о своём рабочем дне, а потом к столу подходит Адам с тарелкой, полной хот-догов и бургеров. Он берёт верхний бургер щипцами, кладёт его на отдельную тарелку и ставит передо мной:

— Перечный Джек[5] специально для тебя…

— Спасибо, — выдавливаю я, хотя в глубине души меня бесит, что он помнит такие мелочи, как сорт сыра, который я предпочитаю. Лучше бы он меня игнорировал, чем так старался.

— А для остальных — чеддер, — добавляет Адам, подмигнув маме.

Желудок сводит судорогой. Я ничего не могу с собой поделать.

Мама суетится вокруг стола, проверяет, у всех ли есть что выпить, а затем снова забегает в дом за горчицей. Вернувшись, она ставит её рядом с двадцатью миллионами других соусов, которые у нас есть.

Остаток ужина проходит неплохо, но когда мы заканчиваем есть, мама встаёт, чтобы убрать со стола, и оставляет меня наедине с Адамом.

Тот ёрзает на стуле, затем достаёт что-то из кармана и нервно смотрит на меня:

— Я знаю, ты расстроен из-за того, что не играешь в бейсбол в этом сезоне, поэтому я приготовил тебе кое-что.

Он кладёт на стол три билета. Но это не просто билеты. Это билеты на бейсбольный матч.

Меня сейчас стошнит.

— Я подумал, мы могли бы сходить на игру все вместе…

— Я слишком занят, — отрезаю я. Понимаю, что Адам просто пытается вести себя мило, но я ни за что не пойду на игру с ним. Он уже прибрал к рукам всё остальное в моей жизни, не могу позволить ему забрать ещё и это.

Адам чешет затылок.