Запах дыма противно щекотал нос. Мама сказала, это ладан – специальная штука, которую отец Мёрфи зажигает на воскресных мессах.

Не люблю мессы. В церкви веет духотой, старостью и грустью.

А самое плохое – целый час нельзя разговаривать.

Когда тебе пять, час кажется вечностью.

Сегодня, несмотря на вторник, в церкви было хуже обычного.

Гораздо тоскливее.

Пока все вокруг плакали, я теребила нитку на кофте и болтала ногами, довольная, если удавалось пнуть стоящую впереди скамью.

– Сиди смирно, Клэр, – попросил папа, сжав мое колено. – Осталось чуть-чуть.

– Здесь воняет, – шепнула я и поморщилась. – Мне тут не нравится, папочка.

– Знаю, дорогая. – Папа пригладил мои кудряшки. – Будь хорошей девочкой и посиди тихонько еще пять минут ради папочки.

– А можно мне потом поиграть с Джерардом? – (Папа не ответил.) – Можно мне поиграть с Джерардом после? – повторила я, дергая его за штанину. – Ну пожалуйста. Я очень по нему скучаю.

– Наверное, не сегодня, дорогая, – откликнулся папа, а потом сделал то же, что и все другие мужчины: подался вперед и прижал пальцы к глазам в попытке скрыть слезы.

– Но почему? – не унималась я. – Он ведь здесь. – Я кивнула на переднюю скамью. – Я его даже вижу.

– Нет, Клэр.

– Но…

– Тсс.

Ничего не понимаю.

Усевшись вполоборота, я посмотрела на брата. Он тоже плакал, уткнувшись в мамино плечо.

– Эй, Хью? – свистящим шепотом позвала я, прикрывая рот ладонью. – Хочешь поиграть с Джерардом после мессы?

– Тсс, Клэр, – всхлипнула мама, утирая мокрое лицо платком. – Не здесь.

Не здесь?

О чем она?

Я никак не могла сообразить, что происходит, знала только, что мне это не нравится. В животе было какое-то неприятное ощущение, и оно усиливалось всякий раз, стоило взглянуть на гробы – так Хью назвал ящики у алтаря.

Гробов было два: большой коричневый и маленький белый. Хью сказал, в коричневом лежит папа Джерарда, Джо, а в белом – его сестренка, Бетани.

Они утонули в прошлую субботу.

«Утонули» стало новым для меня словом. Я не понимала, что оно значит, но от него делалось супергрустно. Ведь если ты утонул, тебя сразу засовывали в ящик.

– Утонули. – Сосредоточенно нахмурившись, я попробовала произнести его по слогам. – У-ТО–…

– Тихо, Клэр.

Нет, ну сколько можно!

Сплетая и расплетая пальцы, я огляделась и помахала рукой, когда заметила учительницу Хью и Джерарда на другом конце ряда.

– Клэр, прекрати! – Мама перехватила мою руку и положила ее мне на колени. – Веди себя хорошо.

А разве я веду себя нехорошо?

Чтобы угодить маме, я спрятала ладони под себя и перестала болтать ногами.

Но тут заиграла музыка и все встали.

– Папа, Oasis! – взвизгнула я, не помня себя от радости.

Я узнала песню. Папа с Джо обожали эту группу, а песня называлась «Stop Crying Your Heart Out».

Но папа не улыбнулся, лицо у него было грустное-прегрустное. Джо, его лучший друг на всем белом свете, лежал сейчас в коричневом гробу, но Джерард – мой лучший друг на всем белом свете, и я радовалась, что он не утонул вместе с Джо и Бетани.

Папочка вытащил Джерарда из воды. Прыгнул и спас его. Прямо в костюме и ботинках. И в носках. Соседи сказали, мой папа – герой.

Отец Мёрфи зашагал по проходу, и за ним потянулся противный дым. Я зажала нос и сморщилась, однако все мысли про вонь улетучились, когда взгляд упал на гробы. Их несли по проходу.

Сначала большой коричневый.

Потом маленький белый.

Рыдания делались все громче, и мне стало супергрустно. Когда белый гробик поравнялся с нашим рядом, мой брат спрятал лицо у мамы на груди и заплакал совсем горько.

– Тише, Хью, – одернула я его. – Веди себя хорошо.

– Клэр! – хором шикнули на меня мама с папой.

Я совсем растерялась.

За гробом потянулись люди.

Бабуля и дедушка Джерарда, его тети и дяди, двоюродные братья и сестры. Его маму, Сайв, вели под руки ее парень Кит и его вонючка-сын Марк.

Не люблю Марка. У него злющие глаза, огромные ручищи, а еще он вечно смотрит на тебя сердито.

За ним вместе со своей тетей Джеки брел мой самый лучший друг на всем белом свете.

Джерард.

Увидев его, я чуть не подпрыгнула от радости. Распахнув глаза, я смотрела, как мальчик со светлыми кудряшками (у нас обоих кудряшки) вытирает нос рукавом белой рубашки, а потом замечает меня.

– Привет, – одними губами произнесла я и приветливо помахала.

Взгляд у него был грустный-прегрустный, щеки – мокрыми от слез, но он все равно помахал мне в ответ:

– Привет.

Сердце забилось быстро-быстро, словно я бежала наперегонки, а в животе что-то подпрыгнуло и шлепнулось обратно, как блинчик на сковородку.

– Сиди смирно… – начала мама, но я не послушалась и, соскочив со скамьи, помчалась по проходу. – Питер, останови ее!

– Клэр! – зашипел папа, но было поздно.