— А голова говорит нет, — ответил я.

— А сердце? — спросила она, искусно двигая бедрами. О, она знала, что делает. — Что говорит твоё сердце?

Эта мысль омрачила мне настроение, и я без удержу ответил: — Моё сердце говорит — не верь ни слову, что с твоих губ срывается. — Вау, — выдохнула она, быстро скрыв боль узким взглядом. Я это заметил, и это было далеко не так приятно, как я ожидал. — Пожалуй, я заслужила это.

— Да, — тихо согласился я. — Ты действительно заслужила.

В её честь скажу — она быстро восстановила настроение, вновь стала соблазнительной с удовольствием. С лукавой улыбкой она подняла мою футболку и провела ногтями по моему животу.

— Ммм, — пробурчала она. — У тебя самые сексуальные шесть кубиков.

Я сдержал дрожь, сложил руки за голову и бросил ей проницательный взгляд:

— Жалко, что ты так не думала, когда тебя трахал мой товарищ по команде.

— Я могу загладить свою вину, — она наклонилась так близко к моему лицу, что её губы коснулись моих, и прошептала: — Если ты просто скажешь «да».

С бесконечным самообладанием и свежей в памяти картиной, как Пирс О’Нил трахал её на моей кровати, я поднял подбородок, встретил её взгляд и сказал:

— Нет.

 

 

НОЧНЫЕ ПОСИДЕЛКИ И СТИВИ

Хьюи

4 декабря 2003 года

 

Когда Лиз ворвалась в мою комнату на следующий вечер, она сразу направилась к моему стерео, держа в руках коробку с дисками. Видно было, как она дрожит от злости. Она достала диск из коробки и швырнула его в меня.

— Господи, — воскликнула Гибс, увернувшись и уронив мяч, который держала в руках.

— Лиз, — я был так же зол, поймал коробку в воздухе и сразу узнал диск — это был альбом Fleetwood Mac — The Dance. — Что ты тут делаешь?

Она не произнесла ни слова, вставила диск в стерео и начала пролистывать треки, пока не остановилась на двенадцатом. Потом она нажала и удерживала кнопку перемотки вперед, пропуская части песни, и отпустила её ровно на отметке 3:38.

Как только в комнату наполнился завораживающий голос Стиви Никс, моя бывшая девушка включила звук на полную громкость и, не сказав ни слова, повернулась ко мне лицом. Вместо слов она дала песне говорить за себя.

Затем она стала мучить меня, стоя прямо передо мной, её грудь тяжело поднималась и касалась моей.

Подняв подбородок в вызове, она уцепилась взглядом за мои глаза, удерживая меня, пока музыка отражалась между нами.

Ей было всё равно, что наши друзья видят нас, а я не мог отвести глаз. Её глаза пылали искренними эмоциями — частью ярости, большей частью боли. Интенсивность её взгляда была настолько сильной, что приносила волну разбитого сердца, которое я так усердно пытался похоронить.

Сжав челюсть, я уставился на неё в ответ, чувствуя, как каждая мышца тела напрягается, а её глаза словно кричали мне слова песни.

Мы оба не шевелились долгое время.

Я бы не смог, даже если бы захотел.

Я был в ловушке.

Чем дольше она смотрела, тем быстрее я начал дышать, и грудь моя тяжело поднималась в такт её дыханию.

Потому что это было слишком.

Я чувствовал слишком много к ней.

Вся боль, все воспоминания, вся эта чертова неправильная любовь.

Это парализовало.

Но я не сдамся.

Я не уступлю в этот раз.

Я не могу.

Песня закончилась, и после последнего, долгого взгляда она оторвала глаза от моих, развернулась на каблуках и вышла из моей комнаты.

Она не сказала ни слова, но полностью разрушила мои мысли.

Я остался стоять, глядя ей вслед, пока начинался тринадцатый трек.

— Думаю, она пыталась тебе что-то сказать, Хьюго.

— Думаешь, Гибс? — сухо ответил Фели.

Он энергично кивнул и похлопал меня по плечу.

— Определённо.

 

 

РАННИЕ ПОДЬЕМЫ И ЛИНДСИ

Лиззи

5 декабря 2003 года

 

Я не имела ни малейшего понятия, что на меня нашло, когда я сделала то, что сделала перед его друзьями, но я ни капли не пожалела.

Потому что он не хотел со мной говорить и не слушал.

У меня не осталось никаких вариантов.

— Что случилось? — спросила Клэр, сев по-турецки на кровать позднее той ночью. — Я понимаю, что он мой брат, но ты же тоже всегда можешь поговорить со мной, знаешь? Я здесь для тебя, лучшая подруга.

Я не могла ей сказать, потому что тогда у меня бы не осталось друга.

Если бы она узнала, как я предала её брата.

— Вся вина на мне, — с трудом прошептала я, потому что, как бы далеко нас это ни разлучило, я не могла позволить ему брать вину за то, к чему он не имел никакого отношения. — Это всё моя вина, Клэр. — Ну, Джерард сказал мне, что я больше не должна об этом говорить, — продолжала она без умолку. — Он не объяснил почему и ничего не сказал, но заставил меня пообещать, что я больше не буду говорить о ваших отношениях. Никому.