Мы не заморачивались оставаться на ночь, просто похватали сумки, выписались и выехали. Марго не переставала улыбаться, рот застыл в радости, пока руки плавно перемещали руль. Сейчас мы уже за городом, следуем за близнецовыми змеями света назад к холмам. Снаружи всё тихо, ночь проходит под шум дождя.

Мы много не разговариваем. Каждый из нас захвачен своими чувствами, потерян в изумлении. Когда мы въезжаем на вершину холма, Марго останавливает машину.

— Я больше не могу вести, Парфюм, — говорит она, её голос так же нежен, как луна, висящая над нами. — Ты должен доставить нас домой.

Правильно. Она выходит из машины, призрачно-хрупкая, идёт недалеко в темноту. Я иду туда за ней, чтобы принять пожатие её растворяющейся руки. Мы целуемся под лунным светом, и я позволяю её духу вернуться внутрь меня. Я остаюсь один.

Я возвращаюсь к машине, неся в себе частицы красоты.

ДАБ-КАРАОКЕ

(электрический хайку ремикс)

всё плывёт в покое

на трепетных длинах волн

диско увеличенное

 

декодеры грува

потрескивающим танцем плавят и рвут

духи иллюзии

 

барабанно-мягкие механизмы

ослепления ритма

мерцающей системы

 

взрыв бассового сока

мягкий горизонт вертушки

кружит калейдо-делический

 

игло-взрыв черепного огня

мутирующие удары в минуту

операционная тоска

 

невидимый фанк

психо-звуковой ангел,

высасывающий шипение

 

загружающий язык

маленькая девочка,

шепчущая колыбельный яд

 

радио-слёзное пятно

трансляция ароматов

потерянных при монтаже

 

поцелуи ремикса

растворяющие всех призраков неизвестных

обручённых с небом

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ПРИТЯЗАНИЯ ИНФЕКЦИЙ

ЖУК-КОМПАС

Дззз! Как солнце на устах младенца, яркое пламя вышло из брюшка жука-факела. Короткая вспышка огня из канала в нижней части его туловища. Дззз! Это предупреждение, и брачный призыв, и защитная функция также, а ещё достаточно любопытная вещь для двух ребятишек, счастливых и беспечных, благодаря бесконечно длинным каникулам. Насколько я помню, всё то лето мы только тем и занимались, что устраивали поджоги и маленькие взрывы, тревожа высокую до плеч траву.

Дззз!

— Сюда! Быстрее! Сюда!

— Нет. Поздно. Упустили.

— Чёрт!

И так мы носились в течение долгих дней, когда лето крепко вцепилось в кончики выгоревшей травы, а школа была в тысяче горячих миль отсюда. Три недели, четыре дня, четырнадцать часов — время так тщательно отсчитывалось, несмотря на то, что оно почти растворялось в дрожащей от жара дымке. Мы говорили тогда, что было жарче, чем у колибри под мышкой, и смеялись; но самым жарким был огонь, который выпускают из задницы жуки-факелы. Представьте себе двух детей семи и десяти лет, которые носятся, как сумасшедшие, с сачком и банкой, преследуя следы дыма, которые спокойно двигались туда-сюда, по часовой стрелке.

Найти жуков-факелов было просто — по следам дыма, искр и вспышек, и по резкому запаху. Труднее было их поймать — как только жуки расправляют свои надкрылья перед посадкой, они пускают в ход своё сокровище и снова бросаются наутёк.

Дззз!

— Сюда! Сюда!

— Нет. Сюда!

— Есть! Поймал!

Элиот был старше меня на целых три года. Он был израненным ветераном этих полей, его руки были усеяны множеством шрамов от ожогов. Его банка всегда была до отказа заполнена пламенем, в то время как в моей была всего одна или две искорки, но меня это не задевало, я был рад одной возможности ходить за ним хвостиком. Мы оба жили неподалёку отсюда, в Шекспировском районе, и туда мы, два перепачканных зеленью травы воина, возвращались со своей добычей. Не знаю, наверное, всё это звучит очень по-детски, но меня не покидало чувство, что скоро всё это закончится. Элиот уже начал говорить о девочках, как будто в них было что-то особенное. К тому же, по одной из них, Валэри, он всегда сходил с ума. Думаю, я просто вцепился в него, как пиявка, не позволяя его интересу к охоте на жуков угаснуть.

Дядя Элиота покупал у нас жуков-факелов. Он платил по несколько пенни за жука, в зависимости от обменного курса. Элиот называл его дядя Слиппи (Проворный), не знаю почему, наверное, потому что он никогда не сидел на месте.

— Окей, сколько их у вас сегодня? — спрашивает он.

— Пятьдесят семь, — отвечает Элиот.

— Пять, — говорю я.

— Ты продул, Скриббл, — ликует Элиот. — Неплохо бы тебе встряхнуться уже.

— Оставь его в покое, — говорит Слиппи.