За эти три дня внутренний мрак Дарси рассеивается. Я вижу это по тому, как она улыбается траве, обвивающей ее пальцы. Я вижу это по тому, как она дышит, наблюдая за стаей птиц, направляющейся к далеким заснеженным вершинам.

Дни стоят славные, тихие. Мы смеемся, сидя в траве, которая настолько высока, что образует вокруг нас нечто вроде сферы, укрывая от солнца. Она дразнит меня насчет Бена. Я делаю вид, что смущена. Но здесь, под этим небом, в окружении всего живого, я не могу злиться. Это почти невозможно. Здесь всё слишком новое, лучезарное и настоящее.

Даже Джулиан и Бен, кажется, находят общий язык. Каждое утро они тренируются с пушкой, и каждое утро Бен отказывается позволить Джулиану брать ее с собой в поле. Они возвращаются из своих вылазок в лес, шутя и смеясь.

Мы с Беном не проводим много времени вместе, по крайней мере, наедине. Вероятно, он слышал мелкие комментарии остальных, видел, как Дарси бросает на меня понимающие улыбки, когда мы рядом. И его проще избегать, сосредотачиваясь на работе, на изучении растительных клеток под микроскопом. Проще просто притворяться, что я не чувствую острого, томящего укола желания прямо в груди каждый раз, когда он на меня смотрит.

Впрочем, это нормально. Планета — вот почему я здесь. Она — причина, по которой я изучала ботанику, по которой настаивала на этой миссии, по которой записалась в добровольцы. У нас может всё получиться. Это может быть то самое место. Возможно, думаю я, это спасение человечества.

Я не вспоминаю о матери, пока не оказываюсь на своей койке, закрыв глаза навстречу ночи. Я стараюсь не думать об Эндрюс или о том, что видела в глазах матери, когда она говорила о своей возлюбленной. Но Эндрюс всё равно приходит ко мне во снах. И в эти мучительные, невыносимые моменты, когда я свешиваюсь с края койки с рвотными позывами, а мои простыни насквозь пропитаны холодным потом, я задаюсь вопросом: а не это ли и есть настоящая реальность.

11

На нашу пятую ночь на Планете мы снова напиваемся.

Это своего рода еще один праздник — мы добрались так далеко, до произвольного количества дней, и почему бы нам не выпить за это? Дарси накрывает фантастический стол: запеченный кусок консервированного куриного продукта, выращенного в лаборатории, эссенция различных овощей, еще больше консервированного хлеба и даже нечто настолько близкое по текстуре и вкусу к картофельному пюре, что я на мгновение впадаю в ступор после первого же кусочка.

— Довольно неплохо для кучи странной старой еды, а? — говорит Дарси, поднимая свою чашку, вино в которой плещется опасно близко к краям.

— Это лучше, чем то, что я ел на Земле, — говорит Бен.

Джулиан фыркает.

— Непревзойденный холостяк, этот наш Бенджамин.

Бен улыбается, поднося вино к губам.

— У кого есть время на готовку, когда ты занят отжиманиями по восемь часов в день?

— Видите? — говорит Джулиан, с силой опуская вилку и отправляя кусок куриного продукта в полет куда-то в темноту. — Я так и знал.

— Он над тобой издевается, — со смехом говорит Дарси. — Никто не отжимается по восемь часов в день.

— Мои руки были бы больше, чем туловище, — говорит Бен.

Я слушаю их, счастливая в этот момент, на этой тихой планете с тремя людьми, чью дружбу я не выбирала, но она всё равно случилась. Я полна хорошего вина и вполне сносной еды, и всё вокруг кажется мягким и расплывчатым. Их голоса стихают, превращаясь в успокаивающий фоновый шум, пока я потягиваю вино, погруженная в свои мысли.

Пока Дарси всё не портит.

— Погоди, ты знаешь эту игру? — заявляет Дарси, резко вставая и вырывая меня из моих мирных размышлений.

Я хватаюсь за свою чашку, чтобы вино не пролилось.

Джулиан насмешливо фыркает.

— Знаю ли я? Сука, да я играл в нее каждые выходные. Я был чемпионом. А что, по-твоему, мы вообще делаем в магистратуре?

— Я бы предположила, что учитесь, — говорит Дарси.

— Как банально, — говорит Джулиан. — У нас были самые разные алкогольные игры для развлечения.

— Ну так что? — говорит Дарси, наливая себе еще одну чашку вина. — Мы идем играть или нет?

Они уже набрались. Дарси проливает значительное количество бесценного резервного вина из Напы на стол, а Джулиан кудахчет, протягивая свою чашку за добавкой. А затем эти двое удаляются, осторожно неся свои переполненные чашки с вином, громко разговаривая и смеясь, словно они и правда снова в магистратуре.

Я мучительно, до жара осознаю, что мы с Беном внезапно остались одни.

Я смотрю на него, чувствуя необъяснимую робость. Ловлю его взгляд на мимолетный вздох, а затем он отворачивается.

— Тебе стоит присоединиться к ним, — говорит он, и я не уверена, не плод ли это моего воображения, но его голос звучит более хрипло, чем обычно.

— Я не знаю эту игру. — В какую бы игру они ни играли, я определенно никогда не участвовала в таком в универе. — Я была скорее… как это называется? Полной неудачницей в университете.

Бен смеется.