Я смотрю на устройство. Моя мать держала его своими теплыми пальцами, горячее дыхание из ее рта касалось его черной поверхности, прямо здесь, на этой планете. Может быть, даже в этой самой палатке. Какие страшные слова она произносила в этот предмет? Какой страх выражала? Стоило ли вообще хранить его или даже просто выбрасывать? Стоило ли это всего того молчания, которое она годами выстраивала между нами?

— Джонс?

Я возвращаюсь в настоящий момент. Широкая ладонь Бена протягивает мне рацию. У него мозолистые ладони, длинные, но с тупыми концами пальцы, словно он так же хорош в драке, как и в перезарядке винтовки на рекордной скорости. Не то чтобы перезарядка винтовок или драки — это сексуально. Это глупо, шовинистично и непривлекательно.

Он прочищает горло.

— Извини, — выпаливаю я, беря рацию и вертя её в руках. — Просто... видеть это здесь... — Я хмурюсь, глядя на него. Его взгляд мягкий, обеспокоенный, каким я его еще не видела, и мои ноги готовы подкоситься. Я пытаюсь придумать, что сказать. — Как ты понял, что она принадлежит ей?

Он протягивает руку.

— Позволишь?

Я киваю.

Он поворачивает рацию в моей расслабленной хватке, его грубые пальцы задевают мои, пока в поле зрения не появляется маленькая круглая наклейка: Джонс.

Мои колени снова готовы подкоситься, но уже по другой причине. Всё это становится слишком реальным. Моя мать, эта планета, всё, что здесь произошло. Всё то, чего мы до сих пор не знаем. Что, если всё самое худшее, что о ней говорят, — правда? Что она не лучше убийцы? Что исчезновение её команды вовсе не было загадочным, что она их убила?

— Джонс, ты в порядке?

Я сглатываю подступающую тошноту.

— Угу. Спасибо. Я пойду.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

Пальцы Бена смыкаются на моем предплечье, удерживая меня.

— Ты уверена? Если тебе тяжело, мы можем...

Я резко поворачиваюсь к нему. Качаю головой.

— Спасибо. Нет. Я в порядке.

Я не могу выбраться оттуда достаточно быстро. Рация кажется бесконечно тяжелой в моей руке. Бомба замедленного действия. Осязаемая связь с правдой, о которой я не хочу размышлять. Я знаю об этом месте, о том, что произошло, достаточно, чтобы понимать, что я предпочла бы не прикасаться к этому. И не чувствовать.

Мои мысли возвращаются к Эндрюс. Так всегда бывает, когда я теряю контроль над ними. О том, как они с моей мамой были близки, как они сбегали вместе, чтобы побыть наедине. И как однажды Эндрюс исчезла, и моя мама нашла её глубоко в лесу. Я никогда не спрашивала об этом маму, но я видела, как она отвечала на вопросы об Эндрюс, об их отношениях, в интервью. Она никогда не любила говорить об Эндрюс. Из всего, что моя мать пережила на Планете, Эндрюс была темой, которая тревожила её больше всего.

Я не хочу думать о том, что случилось с Эндрюс.

Добравшись до своей палатки, я даже не тружусь включить фонарь. Падаю на колени, не обращая внимания на боль. Теперь мои руки дрожат, дыхание поверхностное. Я заталкиваю рацию под койку, подальше, в чернильные тени. Она с глухим стуком перекатывается один раз и замирает.

— И, блять, оставайся там.

Я чувствую что-то мягкое под руками. Опускаю взгляд, и у меня перехватывает дыхание. В тусклом свете я не заметила — по всему полу разбросаны крошечные зеленые ростки. Они проросли сквозь брезентовое дно палатки, обвиваясь вокруг ножек койки. Я срываю один росток, поднося его к лицу. Это просто растение. Маленькое, хрупкое создание.

Я встаю, всё ещё покачиваясь, и делаю долгий, глубокий вдох. Позволяю ростку выпасть из пальцев. Это место вгоняет меня в стресс. Мне нужно, блять, отвлечься, и не на Бена.

9

К тому времени, как Джулиан присоединяется ко мне в лабораторной палатке несколько часов спустя, он уже трезв. Сумерки опускаются на лагерь, и луны-близнецы окрашивают равнину в серебристые тона. Сквозь дерьмовые окна палатки, пластиковые и покореженные, она выглядит как море ртути.

— Нужна помощь? — спрашивает Джулиан, чье лицо наполовину скрыто завесой черных волос.

Я как раз вожусь с центрифугой. У нее какие-то проблемы с балансировкой, и я никак не могу заставить ее нормально вращаться.

— Не-а, — говорю я. — Удалось вздремнуть?

— Да, мам.

Я бросаю на него взгляд.

— И тебе не надоедает?

— Что?

— Постоянно быть невыносимым мудаком.

— Ничуть, — беспечно отвечает он, подходя посмотреть, как я пытаюсь вскрыть центрифугу старой отверткой. — На самом деле, это бодрит. Твои презрительные мины доставляют мне неописуемое удовольствие.

— Угу. По крайней мере, это отвлекает тебя от Джи-дога.

Джулиан морщится.

— От кого?

— Господи. Проехали. Вообще-то, не хочешь мне с этим помочь? — Я протягиваю ему отвертку. — Никак не могу ослабить нижнюю деталь.