Я открываю верхний ящик стола. Ручки, скрепки, стикеры. Ничего. Средний ящик. Папки с делами, гриф «Адвокатская тайна. Конфиденциально» смотрит на меня укоризненно. Я не адвокат, я не имею права. А он, выходит, имеет право хранить в дипломате часы для другой женщины?

Нижний ящик тяжелый. Я с усилием его выдвигаю. И вот он. Ежедневник. Тот самый.

Руки дрожат. Я открываю его на сегодняшней дате. «10:00 – суд, дело Карповых». Все как он говорил. Листаю назад. Неделя, две… Встречи, звонки, фамилии клиентов. И вдруг, среди всего этого делового хаоса, мое внимание цепляет аккуратная, отточенная запись, сделанная красной ручкой, которую он использует для особо важных пометок.

«18:00 – Т.Ю. Кофе. «Бернардо».

«Бернардо». Элитная кофейня в центре, недалеко от его офиса. Та, где он, по его словам, встречался с «нужным человеком по делу». Но имена клиентов он всегда пишет полностью. А здесь – только эти два инициала. И время – шесть вечера. Уже после работы.

Я листаю дальше. Такие же записи встречаются с пугающей регулярностью. Раз в неделю, иногда две. Всегда «Т.Ю.» и всегда «Кофе. «Бернардо»». Иногда «Обед. «Винченцо»». «Винченцо» – это уже не просто кофейня, это ресторан с мишленовской звездой. Тот самый, куда он обещал сходить со мной в нашу годовщину. Но потом сказал, что устал от ресторанов и хочет провести годовщину дома, по-семейному. Или просто место уже было «занято» другими воспоминаниями?

Я откидываюсь на спинку его кресла. Во рту пересыхает. Вот она, ниточка. Тонкая, паутинная, но она есть. Та самая, с которой он пьет кофе и ужинает в «Винченцо», пока я тут вычищаю его дипломат от мандариновых корок и верю в его вечную занятость. Т.Ю. Та самая, для которой часы с сапфировым стеклом и бриллиантами?

Злость подкатывает к горлу горячей, едкой волной. Она горче того прокисшего вина. Он обвинял меня в ненависти? Так теперь у него есть все шансы познакомиться с ней поближе.

Но что я могу? Устроить сцену? Прийти в «Бернардо» в шесть вечера с криком «Ага, попались!»? Он, блестящий адвокат, легко вывернется. Скажет, что это клиентка. Что это важный партнер. И я опять останусь с носом, истеричной женой, которая везде видит измену.

Нет. Так не пойдет.

Я беру свой телефон, отключаю звук. Открываю камеру и начинаю фотографировать. Страницу за страницей. Все эти встречи с Т.Ю. Пусть будут. Пусть лежат. Может, они мне и не понадобятся, а может… Может, станут тем самым камешком, который выбивает из-под ног почву уже у него.

Возвращаю ежедневник на место, аккуратно, ровно так, как он лежал. Закрываю ящики. Беру футляр и бумажку с инициалами. Несу их обратно на кухню. Останавливаюсь перед мусорным ведром.

Выбрасывать? Нет. Слишком просто. А потом, вдруг, она мне ещё пригодится?!

Я иду в свою мастерскую, маленькую комнатку с швейной машинкой и коробками тканей, где он почти не появляется. Задвигаю футляр и бумажку в дальнюю коробку, под обрезки старого бархата. Пусть полежит. Вещдок номер один.

Возвращаюсь на кухню. Смотрю на часы. Половина одиннадцатого. Его все нет. И смс нет. Ни одной. Вот это называется «отмени всех гостей, я хочу отметить годовщину с тобой вдвоем».

Раньше это вызывало во мне тревогу. А теперь… теперь во мне закипает яростное, ледяное спокойствие. О, он пожалеет. Он пожалеет, что не вернулся сегодня вовремя. Он пожалеет, что вообще когда-либо познакомился с этой Т.Ю.

...Я подхожу к столу, к этому дурацкому, накрытому к несостоявшемуся празднику столу. В груди все сжато в ледяной, твердый комок. Я беру свой бокал с остатками того самого, выдохшегося «Мерло».

И тут доносится звук ключа в замке. Щелчок, скрежет, тихий толчок — входная дверь открывается.

Сердце на секунду замирает, а затем принимается биться с бешеной силой, отдаваясь в висках. Он. Вернулся.

Я не двигаюсь с места, лишь сжимаю пальцами хрустальную ножку бокала. Слышу его шаги в прихожей — тяжелые, усталые. Слышу, как он бросает ключи в блюдце на тумбочке. Весь мой гнев, все обиды и боль кричат во мне, требуя выхода. Но тело действует само.

Я выхожу в коридор с этим бокалом в руке. Останавливаюсь напротив него.

Он снимает пальто. Лицо у него серое, изможденное. Он поднимает на меня взгляд — пустой, выгоревший.

— Катя, — произносит он. И я даже не могу уловить его тона.

Он не успевает договорить. Мое молчание, мой взгляд, полный немой ярости, останавливают его.

Я поднимаю бокал. Не в тост, а как свидетельство. Последнее доказательство этого вечера.

— С годовщикой нас, Попов, — говорю я, и мой голос звучит тихо, звеняще и страшно даже для меня самой. — С нашей серебряной свадьбой.

И прежде чем он успевает что-то понять или сказать, я с силой швыряю бокал об пол у своих ног. Хрусталь бьется с оглушительным, пронзительным звоном, и красные брызги вина, как капли крови, разлетаются по светлому паркету.

Марсик, спавший в коридоре, с испуганным вскриком пулей вылетает в гостиную.