— Постарайтесь немного поспать, — говорю я остальным и выскальзываю за дверь. — Это отличный способ скоротать время. Остальное нам понадобится, что бы ни случилось дальше.

50. Люси

Я не следую своему собственному совету. У меня есть твёрдое намерение вернуться в свой коттедж, и я даже колеблюсь у своей двери, держа пальцами ключ от номера. Но беспокойство преследует меня по ночам, и я знаю, что не успокоюсь, если голова будет по-прежнему кружиться от страха. Вместо этого я плотнее закутываюсь в свитер и растворяюсь в лесу, идя по тропинке мимо коттеджей и вниз по склону.

Идти тяжело. Снег на земле покрылся коркой, и каждый шаг кажется таким, будто я пробиваю ногами пенопласт, неустойчивый и без опоры. Хотя небо перестало плеваться снегом, поднялся свежий ветер. Он продувает мне свитер и царапает кожу, как зубами.

Я иду до тех пор, пока холод не перестаёт быть шоком, пока на его место не приходит онемение. Если бы я сейчас была дома, я бы гуляла по улицам с куском горячей пиццы в руке. Руки Ника обнимали бы меня — да, Ник, потому что в этой фантазии я не разрушила полностью свою жизнь — и я бы восхищалась тем, как светятся городские огни. Темнота была бы романтичной, городская суета — искрящейся и многообещающей.

Здесь же темнота кажется пустой, как выпотрошенный желудок или пещера. Ночь кажется абсолютной. В ней чувствуется голод.

И всё же я не поворачиваю назад.

Я иду, пока не прохожу мимо всех коттеджей и ночь не поглощает меня. Пока я не исчезаю.

Наконец, когда тело достигает точки истощения, а разум окончательно отключается, я останавливаюсь возле единственного вечнозеленого растения. Большинство деревьев здесь листопадные, и колючая зелёная листва этого дерева — единственный признак, отличающий его от всех других деревьев. Я протягиваю руку и вытаскиваю ракетницу, которую нашла в гараже, из-за пояса джинсов. Она дрожит у меня в ладони — пластиковый бочонок, который я могу чувствовать, но не совсем вижу.

Мне не следует бояться этой ракетницы, но я боюсь. В оружии есть что-то непоправимое и окончательное. Теоретически, ракетница заряжена сигнальными ракетами вместо пуль, но от прикосновения к ней мне хочется вылезти из собственной кожи. И всё же с ней я чувствую себя в большей безопасности, чем без неё. Этот смертоносное маленькое оружие — единственное, что даёт мне возможность чувствовать себя хоть немного нормально, находясь снаружи. Если по дороге за нами придёт помощь, я смогу подать им сигнал. Если придёт медведь, огонь может его отпугнуть.

Беспроигрышный вариант.

Жаль только, что не получается поделиться своей находкой с Сид. Когда всё погрузилось в хаос, трудно сказать, как бы она отреагировала, и какой-то тоненький голосок в голове подсказывает, что о наличии этой ракетницы лучше не рассказывать другим. На всякий случай.

Я ненавижу, что у меня возникают подобные мысли, но как только кто-то умирает, всё становится реальным.

Работая на ощупь, а не зрением, я открываю клапан сумки с фотоаппаратом и засовываю ракетницу внутрь. Ракетнице и камере вместе тесно, но их вес обнадёживает. Если до этого дойдёт, я смогу защититься. Мне нужно защитить это тело, каким бы сломленным оно ни было. Оно единственное, что у меня есть.

Чувствуя, что наконец-то могу дышать, я поворачиваюсь обратно к коттеджам. Я прохожу небольшой поворот, и новый ракурс дает мне возможность увидеть все здания сразу — коттеджи, освещённые в ряд, по форме напоминающие шишечки на позвоночнике. Они примостились на краю утёса, отбрасывая мягкое свечение в темноту, словно маяки в ночи.

Коттеджи и создаваемый ими образ слишком соблазнительны, чтобы устоять. Я измучена, голодна и на взводе, но даже сейчас художник во мне пробуждается, как медведь, выведенный из спячки ранней весной.

Я убеждаюсь, что стою далеко от края обрыва, и тянусь за фотоаппаратом. Сердце подпрыгивает, когда я касаюсь ракетницы. Игнорируя дрожащее ощущение опасности, я делаю несколько снимков пейзажа с коттеджами, сияющими в темноте. Мой мобильный и фотоаппарат по-прежнему связаны, так что фотографии будут отображаться на телефоне для сохранности. Не знаю, посмотрю ли я на них снова, но сам факт того, что я фотографирую, достаточно укрепляет меня, чтобы я смогла вернуться.

К тому времени, как я добираюсь до своего коттеджа, я промерзаю до костей, и этот озноб, возможно, никогда не пройдёт. Я борюсь с ним единственным известным мне способом — принимаю душ, достаточно горячий, чтобы обжечь кожу. Затем укладываюсь в постель и выключаю свет. Тяжести всего, что произошло сегодня, достаточно, чтобы вдавить меня в матрас.

По привычке я открываю телефон, чтобы проверить сообщения, прежде чем заснуть, но там только раздражающе пустой светящийся экран. Никаких новых сообщений. Связи нет. Брент не вернулся, и нет никаких признаков, что кто-то придёт на помощь. От Меган тоже ни весточки, что заставляет меня беспокоиться о ней вдобавок ко всему остальному.