Что бы ни случилось дальше, я знаю, что ничто между мной и Джеффом никогда не станет прежним. Он всегда терпел меня только из-за Сидни, но в эти выходные всё изменилось. И если парень Сидни меня возненавидит, при условии, что они останутся вместе, то испортятся и мои отношения с ней. Я просто надеюсь, что всё ещё можно исправить. Возможно, эта поездка пошла наперекосяк из-за наших отношений, но я не могу потерять Сидни.

Инстинкт толкает меня к лестнице — пути к отступлению, который приведёт меня мимо трупа, но позволит избежать осуждающих товарищей. Не знаю, что я собираюсь делать в подвале Логова, но в данный момент я не могу думать ни о чём, кроме бегства.

Их голоса похожи на резкий ропот, который с таким же успехом может быть колючим.

Ноги ступают на верхнюю ступеньку, и до меня доносится ответ Сидни, приглушённый стеной между нами, но всё же достаточно чёткий, чтобы я уловила суть: "Люси была рядом со мной, когда мне было плохо".

О, Сидни.

Упоминание о том дне разрывает пропасть в груди, воспоминание превращается в ревущую черноту, которая поглощает меня целиком.

Люси была рядом со мной, и когда я спускаюсь по лестнице, я возвращаюсь в выпускной класс и ощущаю свежую обиду от Сидни и Костолома.

Люси была рядом со мной, и я мчусь мимо трупа Нэша в прохладный простор гаража, открывая невидимые ящики в поисках чего-то, чему не могу дать названия.

Сидни настаивала, что Костолом не насиловал её в тот вечер, когда я пришла домой и увидела её дрожащей и бледной в постели, но она всё равно не одну неделю залечивала синяк на щеке, рассказывая всем, что её ограбили возле столовой.

— Вы бы видели, что я от него оставила, — говорила она, смеясь, превращая жестокое обращение в сказку, а саму себя в принцессу-мстительницу.

Зеваки столпились, чтобы послушать историю, и она на мгновение просияла под лучами всеобщего внимания. Но, возвращаясь в нашу комнату в общаге, она с каждым разом разваливалась на части. Она перестала спать, а мешки под её глазами стали такими же тёмными, как хмурый взгляд Костолома.

Я, как мотылёк, всегда летела на пламень Сидни, но Костолом притушил её свет. Мне пришлось подойти поближе и смотреть на неё с возрастающей тревогой.

Я ненавидела то, как она теперь вздрагивала при громких звуках, как чопорно держалась и сомневалась в правильности того, что нужно сказать. Когда-то она была пышной и трепетной, а теперь стала хрупкой, как осенний лист.

Я не могла задавать ей вопросы типа "ты в порядке?", потому что она отвечала мне: "Да, конечно, я в порядке". К тому времени Сид получила свою первую роль в кино, и Костолом примазался к её звёздности. Она не могла бросить его; он не бросил бы её. Мне приходилось находить возможности помочь ей, поелику возможно.

Тем ранним весенним вечером Сидни и Костолом направлялись в бар пешком, потому что это было дешевле и не так напряжно, нежели ловить такси. Он зашёл за ней в нашу комнату, и мне показалось, что Сид… ей не хотелось с ним идти. Или, по крайней мере, не с ним. Поэтому я схватила пальто и осторожно сказала:

— Мне тоже в ту сторону.

Казалось, Костолом взбесился от моей навязчивости, но у Сидни были хорошие манеры и желание угодить каждому, кто о чём-то её просил.

Мне хотелось бы думать, что в глубине души она была благодарна мне за то, что я пошла с ней.

Конечно, позже, когда мы обнимали друг друга на улице и плакали до хрипоты, я точно знаю, что она была рада, что я пошла с ней.

Мы вышли на улицу втроём. Сид и Костолом держались за руки. Ночь касалась нашей кожи прохладными и тонкими, как паутина, пальцами. Может быть, было немного неловко идти вместе. Но это было прекрасно.

Всё было прекрасно — до тех пор, пока на перекрёстке к нам с рёвом не подъехала машина, пока Костолом, нетерпеливо стоявший на бордюре, не качнулся слишком сильно. Я видела его только краем глаза, мой взгляд был прикован к Сидни, её взгляд был устремлён вперёд.

— Осторожнее, — предупредила я, но Костолом только усмехнулся.

А затем, между вдохом и выдохом, он, спотыкаясь, вышел на проезжую часть. Всего одна нога стояла на асфальте, но он недостаточно быстро отпрыгнул назад, а машина, несущаяся ему навстречу, недостаточно быстро остановилась.

Трудно сказать, раздался ли его возглас от удивления, когда он коснулся земли или когда машина настигла его. Разум не может разобраться в правде, и поэтому звуки навсегда сплетаются в памяти — металл ломает его кости и пробивает плоть, а воздух покидает его лёгкие.

Я через многое прошла в своей жизни. Я умерла, не успев толком пожить. И всё же тот момент с Костоломом был худшим моментом в моей жизни.

Но также это был и лучшим моментом, потому что тогда Сидни наконец-то стала свободна.

Я изо всех сил пытаюсь отогнать воспоминания, пока прочёсываю затенённый гараж, но невозможно перестать слышать слова Сидни, уйти из того проклятого места, где погиб Костолом. Кажется, что прошлое написано на всём, что я делаю.