Тихо поднявшись с кресла, я пошла вдоль стены класса к одинокой фигуре, стоявшей в тенях коридора. Мне стоило огромных усилий не расплакаться, когда я подошла к выходу.

Его глаза смотрели с надеждой, когда я остановилась перед ним.

А затем я взялась за ручку двери и молча закрыла её.

Так было лучше, даже если я почувствовала, как меня пронзила первая за долгое время капля боли. Моя грудь тяжело вздымалась, когда я прикусила губу.

Глядя на закрытую дверь, я сглотнула поток слез, которые были так близки к тому, чтобы пролиться. Слезы, которые напоминали мне о том, сколько боли и грусти я испытала в тот день, но также и о том, сколько радости. Но неважно, я только что предельно ясно дала понять, каковы мои намерения.

И всё же это не остановило агонию, когда я медленно побрела обратно к своему столу, моля о том, чтобы оцепенение вернулось.

Что наконец и произошло, когда наступил шестой урок, а Дейтон необычным образом отсутствовал. Никаких напоминаний о призрачной фигуре, появившейся у двери моего класса. Никаких напоминаний о боли, которая по какой-то причине всё еще так крепко сжимала мое сердце.

Глава 32

До рождественских каникул оставалось всего два дня, а заодно прошел почти месяц с тех пор, как я в последний раз видела Гриффина. Месяц онемевшего небытия. Почти целый месяц, в течение которого Ноа чуть ли не каждый день выпытывал подробности, и всё же я почти ничего ему не рассказала. Месяц, когда я, как полная дура, листала фотографии Дейтона на своем телефоне. Мама знала, что что-то сильно не так, и, хотя она пыталась по-своему достучаться до меня, она была не папой, и в конце концов сдалась, оставив меня упиваться своим горем. Даже большинство моих учеников знали, что что-то в корне изменилось. Дейтон постепенно охладел ко мне, что сначала казалось странным, пока я не поняла, что он стал холодным и отстраненным по отношению ко всем. И еще одно напоминание о Гриффине.

Но это касалось и Марси с Джексоном. Эта троица была неразлучна до Дня благодарения, а после него Джексон и Марси общались друг с другом больше, чем Дейтон вообще разговаривал. В нем больше не было той искры, которую я когда-то находила забавной. Теперь казалось, что ему просто на всё наплевать. Его оценки по моему предмету ползли вниз, несмотря на все мои усилия, но на последнем собрании учителей я узнала, что так было по всем предметам.

Очевидно, чувствуя давление своей семьи, Нэнси пыталась подойти ко мне по крайней мере раз в неделю и буквально умоляла взглянуть на письма, которые передавала в конвертах. Она говорила, что они от Гриффина, но мне нужно было нечто большее, чем чертово письмо с извинениями. Вместо этого я просто демонстративно отправляла их в шредер, пока она смотрела. Я была так зла на то, что он, казалось, не мог встретиться со мной лицом к лицу. Видимо, он был таким же трусом, как и Сэм, что и подтвердилось, когда я начала снова ходить в спортзал, потому что Гриффина там никогда не было.

Я ненавидела то, как сильно скучала по нему и как мысли о нем снова начинали брать надо мной контроль. Спустя столько времени, я представляла, что он будет последним, о чем я буду думать. Но как бы я ни старалась, я всё равно чувствовала себя той уязвимой, грязной шлюхой, чье сердце вырвал человек, которому она никогда не должна была его отдавать.

Поправив очки на носу, я пригладила несколько распущенных локонов и сделала глубокий, успокаивающий вдох. Звонок на третий урок должен был прозвенеть с минуты на минуту. Смахнув пылинки с клетчатого платья до середины икры, я закрыла глаза и стала ждать.

В какой-то момент сегодня эта грусть переросла в закипающий гнев, и я ждала, когда он тоже уйдет. Обычно я не была злым человеком, но после всего случившегося гнев, казалось, стал единственной эмоцией, которую я не могла подавить и игнорировать.

Прозвенел звонок, и я встала, начиная лекцию. Как и каждый день. Как и любую другую лекцию. Я монотонно излагала материал, всей душой желая найти способ сделать информацию вдохновляющей, а не звучать скучно и раздраженно в стиле «учителя, выгоревшего после тридцати лет работы», кем я клялась никогда не стать. Но мне удавалось кое-как пережить каждый час.

Мои костяшки побелели на руле, пока я ехала домой. Всё злее и злее, ярость необоснованно кипела во мне, как расплавленный металл. Как он смел так со мной разговаривать! Что дало ему право обойтись со мной подобным образом, особенно зная, что до него я была девственницей?

А теперь? Он один раз явился лично, чтобы попытаться поваляться в ногах, а потом сбежал, как трус. Вот кем он был. Слабым трусом, который не мог справиться с сильной женщиной, у которой есть чувства, с той, кто знает себе цену. Что делало его трусом и лжецом. Ударив ладонью по рулю, я тихо прокляла его имя.