Дорш / треска — в оригинале перечислены Dorsch и Kabeljau; оба слова связаны с треской, но в немецком могут различаться по региональному употреблению и виду/возрасту рыбы. В переводе сохранено различение списка.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ЧАСТЬ 8

ГЛАВА 58

Станция. Август 1914

Когда я открыл глаза, голову пронзила такая боль, будто кто-то вогнал мне сквозь глазные яблоки острое лезвие. Я попытался моргнуть. В сумеречном свете над собой я различил тёмный деревянный потолок. При каждом движении что-то тихо шуршало.

Я лежал в постели, укутанный одеялом до самого горла… в своей постели. Я был на станции.

— Эй? — Горло у меня пересохло до саднящей боли. — Марит? Лииса? Йертсен? Нильсен?

Никто не ответил. Попытавшись приподняться, я локтем задел стакан с водой; тот упал и покатился по полу. Правой рукой я пошевелить не мог, и мне пришлось с трудом поднимать себя левой.

Рёбра отзывались болью при каждом вдохе, будто вся грудная клетка была сплошь покрыта жестокими ушибами. Левой рукой я откинул одеяло. На мне была тонкая ночная рубашка. Но стоило увидеть собственную руку, как меня передернуло.

Кто-то — может быть, одна из женщин — искусно забинтовал мне раненую ладонь. Пальцы чудовищно скрючились, ногти уже почернели. От тыльной стороны кисти и запястья до самого локтя кожа приобрела пепельно-серый оттенок — такой же, какой был у лица Према на смертном одре.

Тонкие волоски походили на высохшую траву и потрескивали, когда я проводил по ним ладонью. Я вспомнил хаски, которые сами выдирали с себя шерсть. Осторожно вдавил большой палец в предплечье: оно было совершенно бесчувственным — словно отмершим. Осталась странная глубокая ямка, и расправлялась она мучительно медленно.

Возможно, боль придёт позже.

В коридоре послышались шаги. Дверь распахнулась. Вошли Лииса, Марит и старый Йертсен. Их встревоженные лица просветлели, когда они увидели меня сидящим в постели. Но я чувствовал себя таким выжатым, что снова опустился на подушку.

— Как ты? — Лииса села в изножье кровати; Йертсен и Марит остались в дверях.

— Спасибо, есть хочу до ужаса. — Я чувствовал запах соломы и собачий дух, приставший к Лиисе. Никогда прежде собачье дерьмо и свалявшаяся мокрая шерсть хаски не пахли так прекрасно, как в эту минуту.

Каким-то образом мне удалось выбраться из кошмара.

— Где Хансен? — спросила она.

— Сорвался вместе с гондолой.

Она бросила на Йертсена убитый взгляд — словно именно этого и боялась.

— Сколько я был без сознания? — прошептал я.

— Почти полночь. Ты проспал двадцать четыре часа. Завтра пристанет корабль.

— Двадцать четыре часа? — Я резко приподнялся и вспомнил тварь, что ползла снизу вверх по отвесной стене шахты. — Нужно уничтожить гондолу, сбросить её в шахту, а потом забаррикадировать отверстие, — прохрипел я.

— Это невозможно. — Марит откашлялась. — До вчерашнего вечера мы ждали твоего возвращения. Потом наконец услышали тарахтение гондолы. Дизельный мотор работал. Насос автоматически подавал топливо из второй бочки, пока и она не опустела; тогда двигатель заглох. Гондола всё ещё в шахте… на глубине почти ста пятидесяти метров.

Я уставился на Марит.

— Как вы меня подняли?

— Нильсен спустился по старой скобяной лестнице с лампой и тросом от старой лебёдки. Привязал тебя к канату, и мы вытащили тебя наверх.

Марит умолкла.

Вот чем объяснялась боль в рёбрах. В конце концов жизнь мне спасла хансеновская лестница, выбитая в скале. Вообще-то это я хотел спасти его, но всё вышло наоборот.

Разумеется, жизнью я был обязан и огромному, богатырски сложенному Нильсену. Меня грызла совесть. Как же я ошибался в этом норвежце, осуждая его за испытания храбрости и опасные пари, которые уже стоили ему трёх фаланг пальцев.

А теперь он рискнул собой ради чужой жизни, тогда как я жалко провалился, пытаясь спасти Хансена.

— Где сейчас Нильсен? — спросил я.

Ответа не последовало. Передо мной были три помрачневших лица.

Наконец заговорил Йертсен:

— Когда мы вытащили вас, мы крикнули Нильсену, чтобы он оставался внизу: мы поднимем и его. Но он велел сперва заняться вами. Сам хотел тем временем подняться по скобам. Минут через пятнадцать мы его увидели. Он был метрах в двадцати под нами. И тут из стены выломилась расшатанная железная перекладина. Нильсен потерял опору и сорвался.

— Но гондола, — выдавил я. — Он ведь должен был упасть на гондолу.

Йертсен покачал головой.

— Мы слышали, как его тело пробило доски. Потом спустили на верёвке керосиновую лампу. Там внизу уже ничего не было… только зияющая дыра.

Я смотрел в пустоту. Спустя какое-то время я заметил, как Лииса бросила на старика злой взгляд.

— Не надо было ему говорить, — прошипела она по-норвежски.

— Всё в порядке…

Я продолжал смотреть перед собой.

В порядке ли?