— Он сказал, что мать хочет забрать меня и уехать. И тогда я его больше никогда не увижу. А если останусь с ним, мать никуда не денется. Потому что она меня любит и без меня не уйдет.
— Но он же манипулировал тобой, Тимур! Ты повелся?
— Конечно. Мне было семь, Аглая. Отец говорил, что главное — не соглашаться с ней ехать. Как бы она ни уговаривала.
Тимур отворачивается и сжимает бокал так, что белеют костяшки на руке. Я молчу, потому что в голову не приходит ничего, что можно было бы сказать в этой ситуации.
Мне страшно представить, как взрослый мужчина, родной отец, настолько не жалел своего ребенка и с такой жестокостью им манипулировал.
— Когда мать позвала меня с собой, я так и сделал. Сказал, что останусь с отцом. Она пыталась объяснить, что я смогу с ним видеться, что она не станет меня прятать. Но я не слушал. Я был уверен, если уступлю, то потеряю их обоих.
Тимур ненадолго замолкает. Я жду, хотя уже боюсь услышать продолжение.
— Потом я… — Тимур сглатывает. — Я сказал, что была бы она другой, отец от нас не ушел.
— Тимур…
— И еще сказал, что она мне больше не мать. Что у папы теперь другая женщина и пусть лучше она будет моей матерью.
Я невольно прикрываю рот ладонью. Он опускает голову.
— Я верил, что она испугается и останется. Отец же сказал, что останется.
— Она ушла?..
— Хуже. Она заплакала, — продолжает Тимур, не глядя на меня. — А я разозлился еще сильнее. Сказал, чтобы перестала притворяться. И чтобы больше ко мне не приходила.
Он замолкает.
— Это был последний раз, когда я ее видел.
— Господи, Тимур…
— Понимаешь теперь? — он наконец поднимает на меня глаза. — Я сам ее прогнал. Сказал, что она мне не нужна. И она умерла, думая, что собственный сын ее ненавидит.
Между нами повисает мучительная пауза. Я проклинаю себя за то, что начала этот разговор — зачем было бередить прошлые раны? Дети бывают жестокими, особенно если их умело направлять и настраивать. Наверное, мама Тимура зависела от Рината, поэтому он так нагло себя с ней вел.
Или там было что-то еще?
— А потом? — осторожно спрашиваю. — Что было потом?
Тимур делает большой глоток прямо из горлышка бутылки, и я смотрю как двигается крупный кадык на широкой мужской шее.
— Меня все-таки отправили в Англию. В ту самую школу-пансион, куда я так не хотел ехать. Мачехе я ожидаемо был нахер не нужен. У них уже была Аня, отец привел их в дом практически сразу, как стало известно о смерти матери. Он сказал, что теперь мне тем более нечего делать дома, нужно учиться, а не сидеть и жалеть себя.
Он криво усмехается.
— Я помню свой шок, когда отец объявил о моем отъезде. Я даже разговаривать не мог несколько дней, так и уехал молча, ни сказав ни слова.
— А Ринат?
— Тот был доволен. Сказал, что я наконец начинаю вести себя как настоящий Шарданов.
Тимур делает еще один крупный глоток и некоторое время внимательно рассматривает бутылку в своих руках.
— Знаешь, что самое дерьмовое, Аглая? Я ведь еще долго считал, что он прав. Что мать сама во всем виновата. Я кажется, даже не поверил, что она умерла. Все ждал, что она приедет. И потом злился на себя за то, что жду.
У меня перехватывает горло.
— Но ты ведь потом понял, как был неправ?
— Понял, конечно. Только мать этим уже не вернуть. Самое хуевое, что мне потом начали приходить подарки.
Недоуменно моргаю.
— От кого?
— От нее. От матери. Каждый год. На день рождения и на Рождество.
— Подожди, вот сейчас я ничего не понимаю, останавливаю его взмахом руки. —Ты сказал, что она умерла?
— Именно.
— Так откуда подарки?
Тимур нетвердой походкой возвращается и опускается на диван рядом со мной. Бутылка с виски у него в руках, он уже прикладывается к ней словно там вода. Или компот.
— Первый подарок пришел, когда я уже был в пансионе. На день рождения. Это была подарочная коробка с игрушечной машиной. Я такую однажды увидел в магазине и попросил мне купить. Отец отказал, сказал, что у меня и так игрушек дохера. А я типа уже взрослый.
Невольно прижимаю ладонь к груди.
— Но как, Тимур?..
— Там внутри лежала открытка, в ней было написано: «Моему любимому мальчику в день рождения. Мама».
— И ты подумал…
— Что я должен был думать? Пацан... Я тогда вообще не понимал, откуда взялась посылка. Обрадовался. Думал, отец мне солгал, что она умерла. Потом пришел подарок на Рождество. Потом еще один. И еще. Каждый год, Аглая. Без единого пропуска.
— И ты не пытался узнать, кто их отправляет?
— Конечно, пытался. Только не сразу. В детстве мне было достаточно того, что они от матери. Я даже открытки никому не показывал.
— Почему?
— Зачем. Они же были мои.
От этих простых слов у меня снова перекрывает горло.
— А потом?