Он прав, конечно. Я видела эту процедуру много раз. Чекисс всегда оставался спокойным, берег силы. Если я начну бороться, мне потребуется ещё больше воздуха.

Но Боже, как же холодно! Ледяная вода разметала мои волосы, они раскинулись золотой паутиной по поверхности. Дессин, наверное, чувствует, как они щекочут его щёки.

Спокойно.

Я следую его совету. Закрываю глаза, задерживаю дыхание и притворяюсь, что сплю. Представляю, что купаюсь в лагуне. Что лежу в своей ванне. Тишина. Даже покой. Лишь звук смерти, ждущей в тени, чтобы вырвать мою жизнь.

И вдруг тишина исчезает.

Сквозь стены моего нового капкана доносится топот ног по коридорам больницы, дрожит пол под моими коленями. Священник бормочет «Отче наш», нараспев, словно заклинание. И наконец — звук моего тела, бьющегося в железных тисках, удерживающих меня под водой. Сердце колотится о рёбра, будто хочет вырваться, сбежать из тела, лишённого кислорода.

И в тот момент, когда я готова перейти от тихих страданий к полной истерике, устройство поднимает нас. Вода ручьями стекает с моего лица. Я делаю глубокий, контролируемый вдох. Нельзя начинать задыхаться так рано. Нужно эффективно заменить старый воздух новым.

Но едва я поднимаю взгляд на Дессина, понимаю — это уже не он.

Спокойные, мудрые глаза, как линия океанского горизонта. Он даже не открывает рта, чтобы вдохнуть — лишь медленные, поверхностные вдохи через нос.

Акуарус. Бог морей. Альтер, созданный, чтобы выдерживать имитацию утопления.

Пока священник бормочет, я улыбаюсь ему.

— Я Скайленна.

— Я знаю, — беззвучно отвечает он. — Акуарус.

— Взгляни на него, дитя! — кричит священник в порыве страсти. — Думай о своём влечении к этому человеку. Визуализируй его. Почувствуй!

И нас снова опускают. Это какой-то тренированный рефлекс. Каждый раз, когда я думаю о Дессине или другом альтере, он хочет, чтобы я ассоциировала это чувство с утоплением. Под водой я морщусь.

Кто-то должен сказать этому священнику, что он не спасает наши души.

Мы уже в аду.

Проходит ещё пять кругов, пока я не начинаю хрипеть, биться в судорогах и булькать, как умирающая. Потому что так оно и есть. Мои лёгкие горят, грудь будто избита кастетом, глаза готовы вылезти из орбит.

Я свешиваюсь над ванной, слюна струится изо рта. А Акуарус лишь слегка тяжело дышит. Мне грустно и завидно — он пережил так много, что обзавёлся целым арсеналом защитных механизмов.

Перед глазами пляшут пятна, комната качается, как лодка в шторм. Боже, только бы не блевать в этой ванне. Только бы не осквернить воду, в которую нам снова придётся погружаться.

Удивительно, но, несмотря на внутреннюю пытку, я не плачу. Была слишком занята борьбой за воздух, судорогами, криками, мольбами.

Скрип механизма — и я издаю хриплый стон, наблюдая, как вода приближается.

— Нет, — произносит Акуарус. — Остановитесь.

Его устройство больше не опускается. Теперь они заставят его смотреть, как я тону одна. Эти мерзкие, подлые, бесчеловечные твари.

— Я ничего к ней не чувствую! Ваше лечение подействовало, Отец! — Голос Акуаруса гремит, отражаясь от стен, с лёгким северным акцентом.

— Неужели?

Кончик моего носа первым касается воды.

— Да. Но я не хочу смотреть, как вы убиваете человека! — возражает он.

— Она не умрёт.

Моё лицо погружается под воду.

— Да? Её губы посинели, глаза запали. Это признаки кислородного голодания мозга. Опустите её ещё раз — и вы вынесете её в мешке для трупов.

Звуки становятся приглушёнными, искажёнными, когда меня полностью погружают в воду. В этот раз мне не хватает воздуха, чтобы оставаться спокойной. Я не успела как следует вдохнуть. Рыдала, задыхалась, но не смогла набрать достаточно воздуха. И теперь я уверена — на этот раз я утону.

Скарлетт, я скучаю по тебе каждый день. Я представляю её рядом, она гладит меня по спине, пока я умираю. Прости, что не спасла тебя. Прости, что тебе пришлось переживать травму снова, работая в этом аду. Прости, что не была с тобой в твои последние мгновения.

Мои лёгкие в ярости. Горло разодрано в кровь. Тело бьётся, как загнанный бык.

Я выпускаю последний воздух из груди, крича под водой. Больше ничего не осталось.

И вдруг меня выдёргивают наверх, как рыбу на крючке. И я плачу. Шиплю, визжу, рыдаю, как младенец.

Я даже не слышу, что говорят вокруг. Не различаю звуков, слов, эмоций. Только хрипы собственной агонии. Жгучую боль в горле. Синяки на коленях от ударов о ванну.

Это так ужасно, так страшно. А Чекисс проходил через это каждый день.

Внезапно зажимы разжимаются, меня освобождают и бросают на холодный кафельный пол — мокрую, жалкую, рыдающую от отчаяния.

И теперь я чувствую запах собственной слюны, пота и… рвоты. Потому что да, я сгибаюсь пополам, изрыгая остатки обеда. Но спасибо Господу за то, что меня не вырвало в воду, где мы с Акуарусом были.