– Я просто не создан для этого. Для долгосрочных отношений. Вот почему я никому не позволяю привязываться ко мне. Меня это так бесит. Моя семья называет это страстью к путешествиям, потому что мне всегда нужно быть в другом месте, но дело не в самих путешествиях. – Он снова резко и прерывисто вздыхает. – Мой разум никогда не отдыхает. В голове такой шум, как будто бушует буря, которая никак не утихнет.

Я молчу, потому что хочу, чтобы он продолжал, и боюсь, что, если заговорю, он остановится.

– Я много витаю в облаках. Живу в собственном мире, особенно когда сочиняю музыку. Это единственное, что помогает мне сосредоточиться. Всё остальное кажется таким размытым. Словно я пытаюсь поймать дым пальцами. Я...

Уайатт замолкает, и я не могу удержаться – вытаскиваю руку из пледа и вкладываю свою ладонь в его. Хочу, чтобы он почувствовал что–то настоящее, чтобы знал, что я – не дым. Что этот разговор – не дым, и его не унесет ветром.

Он замирает на секунду, а потом расслабляется, и мой пульс учащается, когда он переплетает свои пальцы с моими.

– Думаю, именно поэтому я не могу уснуть. Мой мозг отказывается отключаться, и я лежу в темноте, в то время как все эти идеи, тревоги и недописанные песни переполняют меня. Иногда он становится таким громким, чертовски оглушительным, и я не знаю, как его утихомирить. И когда это происходит... – Его голос срывается. – Наверное, мне страшно.

– Страшно? – Моё сердце бьётся ещё быстрее. Кстати, о глубине. Кажется, я никогда ни с кем не заходила так глубоко. – Чего ты боишься?

Уайатт замолкает, но как раз в тот момент, когда я думаю, что он не ответит, он снова заговаривает низким, хриплым голосом.

– Что, если я покажу кому–то все свои темные стороны, весь этот беспорядок, хаос и дерьмо, в котором я погряз, и я перестану быть им нужен.

Я не могу представить мир, в котором кто–то не захочет Уайатта Грэхема. Он – всё, что меня всегда привлекало. Эта редкая комбинация силы и уязвимости.

– Думаю, тебе не о чем волноваться, – мягко говорю я.

– Я просто хочу сказать, что понимаю твое нежелание быть увиденной.

Я кладу голову ему на плечо, и на моих губах появляется усталая улыбка.

– По крайней мере, тебе есть что показать людям. У меня ничего нет.

Уайатт напрягается.

– В смысле?

– Я имею в виду, что я не такая уж необыкновенная. – Смущение щекочет горло, и мне приходится его проглатывать. – Я не крутой юрист, как Джейми, и не сногсшибательно красивая, как Алекс, которой платят миллионы долларов за фотки. Я не хоккейный вундеркинд, как Джиджи, и не талантливая балерина, как Айви. У меня нет никакого таланта или чего–то такого, от чего люди смотрели бы на меня с восхищением.

– Ты правда в это веришь? – Он поворачивается, глядя на меня сверху вниз этими глубокими зелёными глазами. – Что ты не необыкновенная?

– Я не... по крайней мере, по сравнению со всеми остальными.

– Никогда не сравнивай себя ни с кем, – говорит он. – Это верный способ разрушить самооценку. Если бы я сравнивал себя с другими певцами, я бы бросил музыку годы назад.

Он прав. Но легче сказать, чем сделать.

Снова наступает тишина, сопровождаемая очередным прохладным порывом ветра над пирсом. Мне становится неловко, что мне так уютно в моём коконе из пледа, поэтому я быстро разворачиваюсь и накрываю им нас обоих. Уайатт сначала протестует, потом принимает свою участь, и я не могу удержаться, чтобы не прижаться ближе. Я боюсь, что он оттолкнёт меня, но он этого не делает.

– Это приятно, – наконец говорит он, так тихо, что я едва слышу.

– Что именно?

– Разговаривать под звёздами.

– Напишешь об этом песню?

– Может быть. – Я слышу улыбку в его голосе.

– Расскажешь мне ещё о своём мозге и всём этом хаосе? – Я наполовину шучу, но и отчаянно хочу узнать больше.

– Это может занять всю ночь, – легко отвечает он.

Так и происходит. Мы часами разговариваем на пирсе. Но мне не кажется, что прошло несколько часов. Мне кажется, что я моргнула, и внезапно над горизонтом появился первый намек на серо–голубой свет. Сидя в обнимку на шезлонге, мы слушаем плеск воды и пение ранних птичек на деревьях, наблюдая, как небо медленно окрашивается в розовые и оранжевые тона. Это завораживает.

– В городе таких рассветов не увидишь, – замечаю я.

Он поворачивает ко мне голову, и свет падает на его лицо, окрашивая золотым цветом резкую линию подбородка и щетину, из–за которой он выглядит одновременно старше и мягче.

– Ты всегда любила утро. Когда мы были детьми, ты тайком выбиралась сюда смотреть на восход.

– Ты это помнишь?

– Ага. – Его глаза снова обращаются к небу. – Ты сидела на пирсе, скрестив ноги и поджав колени к подбородку, будто пыталась обнять всё озеро. А потом твои родители просыпались и не могли тебя найти. Твой папа начинал колотить во все двери и организовывать поисковый отряд, а я лежал в кровати и смеялся, потому что всегда точно знал, где они тебя найдут.