– Я думала об Айзеке и наших отношениях, и почему я вообще была с ним. Он так мощно включился сначала, и... – Я вздыхаю. – И да, ладно, это была любовная бомбардировка. Это всё было показухой. Теперь я это вижу. Но тогда не видела. думала, это значит, что он не только безумно влюблен в меня, но и что у него есть глубина. Он казался таким чувствительным. Многие мужчины не способны испытывать такие сильные чувства, понимаешь?

Уайатт кивает.

– Но я ошибалась. Дело в том, что Айзек любит всё большое, блестящее и идеальное. Ему важна только обёртка, эстетика. Вся его личность завязана на грандиозных жестах и показухе. Я, наверное, приняла это за страсть. Но это было отвлечением, способом избежать роста. Он хочет блестящую, поверхностную версию жизни, а не её изнанку.

– Ты никогда не сможешь быть поверхностной, Блейк. Ты – глубина. И это пугает таких людей, как он.

От его убежденности у меня перехватывает дыхание. Я сглатываю, позволяя словам Уайатта осесть внутри.

– Это обидно, – признаю я, – потому что впервые в жизни я действительно захотела чего–то более глубокого. Я была готова к тому, что кто–то действительно увидит меня, хотя раньше изо всех сил старалась этого избежать.

– Почему же? – хрипло спрашивает Уайатт. Он тянется к столику и тушит сигарету, но его взгляд по–прежнему прикован ко мне.

– Потому что... – Я выдыхаю, пытаясь сформулировать мысли. – Ты знаешь, каково это – расти с нашими отцами. У тебя ещё и мама знаменитая, так что ты, наверное, понимаешь это даже лучше меня. Все эти камеры, внимание. Особенно в таком хоккейном городе, как Бостон. Куда бы мы ни пошли, все узнавали моего папу.

– Ага, понимаю.

– Я ненавидела это. Не потому, что хотела быть анонимной, а потому что у меня никогда не было возможности быть собой. – Признание вырывается, прежде чем я могу его остановить. – Я не могла, потому что, если бы показала хоть какую–то трещинку, это бы сфотографировали или, что хуже, превратили в сплетню. Я знаю, что другим детям знаменитостей – настоящим знаменитостям – приходится гораздо хуже, когда они живут под прицелом камер. Но я не хотела, чтобы на меня падал даже отблеск этого света.

Я сильнее закутываюсь в плед, когда с воды дует прохладный ветерок.

Заметив, что я дрожу, Уайатт говорит:

– Иди, сядь ко мне. Ты замёрзла.

Я колеблюсь. В его поведении нет ничего кокетливого или сексуального, и мы ведем серьезный разговор, но сидеть с ним в одном шезлонге кажется слишком интимным.

Но потом он отодвигается, освобождая для меня место, протягивает руку, и я, словно загипнотизированная, иду к нему. Неуклюже устраиваюсь рядом, все еще закутавшись в одеяло. Он обнимает меня одной рукой, и я мгновенно ощущаю тепло его тела.

– Я очень привыкла прятаться, – говорю я ему. – Делать непроницаемое лицо или отпускать саркастичные замечания. Я не такая, как Алекс, которая жаждет внимания. Мне нравилось, когда меня не замечали. Но не потому, что я не хотела, чтобы люди приближались ко мне. А потому, что я боялась, что меня неправильно поймут. Так продолжалось до тех пор, пока я не поступила в колледж, не стала больше открываться и не поняла, что жажду этой близости.

Я чувствую, как его грудь поднимается от медленного, задумчивого вдоха.

– А всеобщее внимание?

– Боже, нет. Я по–прежнему не хочу иметь с этим ничего общего. Я не против оставаться в тени, быть на вторых ролях. Но я была готова к более глубокой связи с кем–то. – Я слабо усмехаюсь. – А потом я выбрала самого поверхностного парня на свете. Я хочу сказать, что он борется за тостер с большей страстью, чем когда–либо боролся за меня или наши отношения. Это говорит мне все, что нужно знать о том, насколько глубоки наши чувства.

Уайатт крепче прижимает меня к себе. Я прислоняюсь к его плечу, вдыхая его пряный, дымный аромат. Боже, я становлюсь зависимой от него.

– Я совсем другой, – говорит он. – Раньше я думал, что если есть связь, то это оно. Мгновенный щелчок, родственные души, улетели в закат, музыка на фоне. – Он усмехается про себя. – Но в реальной жизни все не так. Мгновенная симпатия всегда угасала так же быстро, как и появлялась. Я устал путать химию с чем–то более глубоким.

На мгновение мы замолкаем.

– Можно я скажу тебе что–то личное, а ты не напишешь об этом песню? – спрашиваю я.

Уайатт поднимает руку и делает фальшивый жест пальцами.

– Честное слово автора песен.

– Я немного боюсь, что обо мне узнают. По–настоящему узнают. Каждый раз, когда кто–то приближается ко мне, мне хочется убежать. Будто я лучше останусь одна, чем рискну разочаровать их, когда окажется, что я не такая, какой они меня считали.

Его пальцы теперь теребят край моего пледа.

– Ага, я знаю всё о том, как разочаровывать людей. Особенно женщин. Я, наверное, худший кандидат для отношений.

Я поворачиваю голову, чтобы хмуро посмотреть на него.

– Почему ты так думаешь?