— Позавчерашняя, — проворчал дядя. — И ты бы ее непременно прочитал, если бы занимался своими делами, а не сидел в сарае с этой железякой.

— Это железяка спасла город. Впрочем… не только она, да. — Я еще раз попытался разглядеть строчки под заголовком. — Интересно, за какие заслуги меня так? Я-то думал, на первом развороте будет сам император. Или кто-то из его бронированной гвардии. Ну, или солдаты — в крайнем случае.

— Ага… Вот и мне интересно — чего это вдруг. — Дядя с кислой физиономией отобрал у меня газету и сунул обратно за пазуху. — Но уж что есть, то есть. Ты только не возгордись раньше времени.

— А почему бы, собственно, и нет? — Святогор снова загудел движителями, принимая пафосно-воинственную позу. — Бремя славы ничуть не тяжелее бремени труда и забот. Только нести его куда приятнее.

— Вот и неси. Как раз завтра в город поедем.

— Это зачем? — на всякий случай поинтересовался я. — На какой-нибудь прием? Или?..

— На похороны полковника Буровина. Только не забудь прихватить с собой камешек. — Дядя легонько постучал меня по груди. — Тогда в случае чего сможешь сказать, что привез сдать его в приказ.

Глава 2

— Я тебя по-хорошему прошу — подвинь свое корыто. У тебя там места — грузовик проедет! — рявнул Жихарь через полуопущенное стекло. И продолжил ворчать уже под нос: — Понаехали, блин. Всем вдруг надо стало, дела появились, службу несут… Где ж вы раньше-то были, а?

Видавший виды фургон неторопливо отполз в сторону, мы кое-как протиснулись и покатились дальше по дороге. Машин действительно было пруд пруди — чуть ли не втрое больше, чем обычно. Уже на въезде город пришлось потолкаться, и чем ближе мы подъезжали к месту, тем плотнее вдоль тротуаров стояли разнокалиберные авто, на которых в Орешек пожаловали гости.

Жихарь верно сказал — очень немногие явились на зов, когда город нуждался в каждом стволе и в каждой паре рук, способных держать оружие, однако теперь опасность миновала, и сюда хлынули все разом. Выразить сочувствие, отметиться, где положено, поглазеть на императорский дирижабль и гвардейцев. А может — как знать? — даже увидеть самого государя, хотя бы одним глазком.

Вряд ли у покойного Буровина при жизни было столько друзей, сколько сегодня явились почтить его память.

К счастью, у самого кладбища оказалось посвободнее: улицу, ведущую сюда от площади перед храмом, солдаты перекрыли метров за двести до ограды, и дальше пускали не всех, а только избранных: армейских офицеров, гостей из столицы, местную знать, купцов и прочих отцов города, которых рядовые вояки постеснялись прогнать ставить машины на соседних улицах.

Так что на дороге стало чуть просторнее, зато на тротуарах было не протолкнуться. Несмотря на погоду, сюда пришел чуть ли не весь город. И, в отличие от заезжей знати, местные скорбели если и не в полной мере искренне, то хотя бы без ненужной показухи. Не изображали рыдания, не рядились в дорогущие пальто и шубы траурных цветов, зато прошагали за гробом от самого храма пешком.

— Народу-то… — пробормотал Сокол, разглядывая столпотворение на тротуаре. — Может, здесь остановимся, ваше сиятельство? Не ехать же до самых ворот — некрасиво получится.

Я не стал возражать, и через несколько мгновений Жихарь ловко втиснулся между каким-то здоровенным внедорожником из последних немецких моделей и «баржой» с хромированной мордой, наверняка принадлежавшей кому-то из местных чиновников. Почтенная публика спокойно шагала мимо, но стоило мне открыть дверцу и ступить на тротуар, как вокруг тут же образовалась толпа.

Состоявшая преимущественно из молодых и не очень женщин.

— Итак, началось, — вздохнул Сокол с переднего сиденья.

— Доброго дня, ваше сиятельство! — Весьма обширных форм дама встала у меня на пути. — Позвольте выразить вам свои искренние соболезнования!

— И мои! — подхватила вторая — тощая с длинным острым носом. — Слышала, вы с покойным Михаилом Петровичем были дружны.

Не успел я ответить, как барышни возрастом от пятнадцати до сорока с хвостиком обступили нас с Жихарем со всех сторон. Кто-то изо всех сил изображал сочувствие моей утрате, кто-то старательно расхваливал героически павшего полковника — не забывая, впрочем, упомянуть заслуги и остальных участников сражения. Но большинство просто перешептывались, разглядывая меня из-за могучих телес матрон, которые прорвались сюда первыми и теперь упрямо держали оборону.

Девушкам помоложе пришлось довольствоваться местами во втором ряду, зато глазами они оттуда стреляли похлеще «холландовских» крупнокалиберных штуцеров. И уже всерьез подумывал нырнуть обратно в машину и, наплевав на все приличия, велеть Жихарю доставить нас прямиком к воротам кладбища. Или даже чуть дальше — если придется.

Слава оказалась приятной, но весьма утомительной. И я бы с радостью удрал от нее подальше, но, к счастью, спасение пришло раньше.