Я судорожно роюсь в сумочке, выуживая мятые купюры и не глядя отдаю их мужчине, лишь бы поскорее выйти.

Наш подъезд встречает меня привычным запахом сырости и тусклым светом единственной работающей лампочки над дверью.

Я поднимаюсь на свой этаж, стараясь не шуметь, хотя в этом доме звуки шагов всё равно разносятся по всему пролёту.

Здесь всё такое родное, простое и понятное, и это на мгновение дарит мне иллюзию безопасности, возвращая в реальный мир из того пафосного зазеркалья.

Наконец-то я дома.

Я тихо открываю дверь и захожу в прихожую, мечтая только об одном — стянуть это платье и залезть в душ, чтобы смыть с себя всё до последнего грамма.

Но свет в конце коридора говорит о том, что мои планы на спокойное уединение только что потерпели крах.

Мама не спит, хотя уже давно за полночь, и это плохой знак, обычно она ложится рано, чтобы набраться сил перед сменой. Я замираю, пытаясь унять дрожь в коленях.

– Поля, это ты? – раздаётся её голос из кухни, и в нём слышится странное напряжение.

– Да, мам, я… я пришла, – отзываюсь я, снимая туфли и чувствуя, как холодный пол приятно холодит ступни.

Я прохожу на кухню и замираю в дверном проёме, глядя на маму, которая сидит за столом с чашкой остывшего чая.

Она выглядит непривычно: на ней её лучшее платье, волосы аккуратно уложены, а в глазах горит какой-то лихорадочный блеск, который я не видела у неё уже много лет.

На столе лежат какие-то бумаги, и мама то и дело касается их кончиками пальцев, словно проверяя, не исчезли ли они. Моё сердце пропускает удар от дурного предчувствия.

– Ты чего не спишь? Случилось что? – спрашиваю я, делая шаг вперёд.

– Садись, доченька. Нам нужно серьезно поговорить, прямо сейчас, – она указывает на стул напротив себя.

Глава 5

Глава 5

Влад

– Женился?! – мой крик, кажется, заставляет дрогнуть толстые стекла в отцовском кабинете.

Я вскакиваю с кресла, опрокидывая его с глухим стуком. Всё внутри меня взрывается чистой, незамутненной яростью.

Это не просто новость. Это предательство.

Плевок на могилу матери, в мою душу, в наше прошлое, которое он, видимо, решил просто стереть, как ненужную запись в ежедневнике.

– А что же я не слыхал звуков музыки этой свадьбы? Или моё мнение тут, как соль в чае – нахуй не нужно?

– Не слыхал, потому что вот такой была бы твоя реакция, Влад.

Отец даже не меняется в лице. Сидит за своим массивным дубовым столом, несокрушимый, как скала. Эта его маска спокойствия и контроля бесит меня еще больше.

Он смотрит на меня так, будто я не его сын, а просто очередной проблемный актив в его бизнес-империи.

Будто моя ярость — это всего лишь временные рыночные колебания, которые скоро придут в норму.

– Я просил тебя сесть и выслушать, Влад, – его голос ровный, стальной. – Я не собираюсь спрашивать у тебя разрешения, чтобы строить свою личную жизнь. Ее зовут Анна. Она прекрасная женщина. И у нее есть дочь. Ей восемнадцать, только поступила в ваш универ. Завтра они переезжают к нам.

Ещё и дочь. Эти слова, как новые гвозди, вбиваются в крышку моего гроба.

В этот дом, где каждый угол еще помнит мамин смех, он собирается притащить какую-то бабу с прицепом.

Заселить чужих людей в ее спальню, усадить за наш стол.

У меня перед глазами все плывет от злости.

– Никто сюда не переедет, – цежу я сквозь зубы. – Ты меня слышишь? Этот дом — мой. Так же, как и твой, и мамин. И я не позволю чужим бабам тут хозяйничать.

– Ты позволишь то, что я скажу, – отрезает он, впервые повышая голос. – Пока ты живешь на мои деньги и ездишь на купленной мной машине, ты будешь соблюдать мои правила. Они приедут завтра. И я жду, что ты встретишь их как подобает сыну Сергея Левченко. Достойно.

– Хера с два.

Я выхожу, хлопнув дверью.

Грохот эхом разносится по всему дому, как объявление войны. Хватаю ключи от машины и вылетаю в ночь.

Похуй, от адреналина весь спирт сгорел в крови.

Мотор ревёт, и я срываюсь с места, оставляя за собой визг шин и свое прошлое.

Не вернусь.

Пусть подавятся своей новой 'идеальной' семьей. В моем доме. Без меня.

Весь следующий день в универе плывёт в тумане.

Шумные коридоры, смех однокурсников, лекции — все это проходит мимо, как в немом кино.

Внутри меня — выжженная пустыня. Я не спал всю ночь, мотаясь по городу, и теперь чувствую себя разбитым и абсолютно пустым.

Единственное, что еще живо — это глухая, тупая ненависть. Ко всему и ко всем. Из этого состояния меня пытается выдернуть Демьян Волгин, у которого всегда в запасе сотня никому не нужных приколов.

– Кто грустит, тот – трансвестит, Левченко, – он хлопает меня по плечу, и я едва сдерживаюсь, чтобы не сломать ему руку. – Давай, расскажи дяде Волгину, в каких местах тебя трогала та девочка в клубе. Может, я смогу тебя утешить.

Конечно. Усманов уже всем растрепал.

– Отъебись.